Ч. ДИККЕНСЪ

Очерки лондонскихъ нравовъ

1. РАЗМЫШЛЕНІЯ О ЛОНДОНСКОМЪ НАРОДОНАСЕЛЕНІИ

Должно замѣтить, что въ Лондонѣ есть люди, который живутъ — никѣмъ не замѣченные, и умираютъ — не оставивъ по себѣ никакого воспоминанія: ни хорошаго, ни дурного; ни даже посредственнаго. Въ сердцѣ ближняго не пробуждается никакого сочувствія къ этимъ людямъ; существованіе ихъ никому не интересно и кромѣ ихъ никто не принимаетъ въ немъ участія; нельзя сказать даже, что вмѣстѣ съ смертію они предаются забвенію, потому что рѣшительно никто не знаетъ, жили они когда нибудь на бѣломъ свѣтѣ или нѣтъ. Въ этой огромной столицѣ существуетъ многочисленный классъ людей, которые, по видимому, не имѣютъ ни единаго друга изъ цѣлаго народонаселенія и о существованіи которыхъ едва ли кто заботится. Подъ вліяніемъ крайнихъ недостатковъ и необходимыхъ средствъ къ существованію, они покидаютъ все близкое сердцу, стремятся въ Лондонъ и поселяются въ немъ въ надеждѣ пріискать себѣ какое нибудь занятіе. Кому въ насъ неизвѣстно, какъ тяжело разорвать узы, которыя привязываютъ насъ къ родному крову и милымъ друзьямъ? но не тяжелѣе ли изгладить изъ памяти тѣ безчисленныя воспоминанія о минувшихъ дняхъ радости и счастія, которыя въ теченіе многихъ лѣтъ затѣмъ только и лежатъ убаюканными въ нашихъ сердцахъ, чтобъ снова пробудиться въ нихъ и съ грустною дѣйствительностію представить близкія отношенія, соединявшія насъ съ друзьями, которыхъ мы покинули, — сцены, которыя мы видѣли, весьма вѣроятно, въ послѣдній разъ, и надежды, которыя мы нѣкогда лелѣяли въ душѣ своей и съ которыми должны разстаться навсегда? Подобныя размышленія не тревожатъ уже болѣе людей и о которыхъ мы говоримъ; да оно и къ лучшему для нихъ. Имъ не съ кѣмъ подѣлиться своими чувствами: старинные домашніе друзья ихъ примерли, уѣхали въ чужія земли; радушные корреспонденты исчезли въ толпѣ и шумѣ какого нибудь дѣятельнаго города, и они сами постепенно обращаются въ какія-то пассивныя созданія — въ орудія привычки и лишеній.

На дняхъ мы сидѣли въ Сентъ-Джэмскомъ паркѣ; вниманіе наше привлечено было человѣкомъ, котораго мы не задумываемся причислили къ клабу людей, о которыхъ сейчасъ говорили. Это былъ высокій, худощавый, блѣдный мужчина, въ черномъ фракѣ, въ полинялыхъ сѣрыхъ брюкахъ, въ штиблетахъ и коричневыхъ перчаткахъ. Въ его рукѣ былъ зонтикъ, — не потому, чтобы предвидѣлась, въ немъ необходимость: день былъ прекрасный, — но потому кажется, что, отправляясь каждое утро въ контору, гдѣ служилъ, онъ привыкъ постоянно носить его съ собой. Онъ ходилъ взадъ и впередъ по окраинѣ небольшого лужка, гдѣ разставлены были стулья для желающихъ присѣсть за извѣстную плату, и ходилъ, какъ намъ, казалось, не для удовольствія или освѣженія, но какъ будто изъ принужденія, точь въ точь какъ ходитъ онъ въ контору изъ самыхъ отдаленныхъ жилищъ Эйлингтона. Былъ понедѣльникъ, слѣдовательно человѣкъ этотъ на цѣлые двадцать четыре часа оторвался отъ своей конторки и явился сюда для пріятной прогулки. Мы невольно подумали, что онъ никогда прежде не имѣлъ свободнаго дня и что теперь онъ не зналъ даже, что ему сдѣлать съ собой. На зеленой травкѣ весело рѣзвились дѣти; по песчанымъ дорожкамъ проходили группы гуляющихъ; всѣ весело разговаривали, шутили, смѣялись, но этотъ человѣкъ весьма серьёзно расхаживалъ по одному и тому же пространству, не обращая ни на что вниманія и не привлекая на себя вниманія гуляющихъ. На блѣдномъ, тощемъ лицѣ его не выражалось ни малѣйшаго признака, чтобы его интересовало что-нибудь или возбуждало въ немъ любопытство.