Читаем Очень холодные люди полностью

Каждые полчаса заходил надзиратель – подходя к приоткрытой двери в мою палату, он тихо повторял «Обход… обход… обход…», чтобы не напугать. Он заходил проверить, на месте ли я и жива ли. Мне нравилось лежать в ожидании следующего обхода. Он всегда наступал.

Много лет назад, в начальных классах, школьный психолог посадил нас в круг и велел назвать цвет, который лучше всего описывает наши чувства. Не помню, что сказала, но помню, что сам психолог говорил последним: он на секунду прикрыл свои довольные маленькие глазки и сказал, что его цвет настроения – ции-АН, это такой сине-зеленый.

Каждый год психолог возвращался и снова сажал нас в круг. Мы по очереди называли цвета, а я его терпеть не могла и сказала, что мой – мерзкий оранжевый. Он опять говорил последним и, конечно, сказал, что сегодня цвет его настроения – ции-АН, это такой сине-зеленый.

Я подняла руку и обвинила его в жульничестве, но он был совсем как офицер Хилл и ничем не отличался от того приглашенного лектора, который специально завершил свой рассказ неверной цитатой из популярного фильма – словно мы не заметим. Эти мужчины думали, что мы тупые. Они и представить не могли, что нам еще говорить, если не поучать. На нас – неподвижные мишени – направляли они свою убежденность, и, даже если мы знали, что они ошиблись, они и представить не могли, что не правы. Правда так и оставалась скрытой от многих из них. В этом заключалась наша тайная и бесполезная власть.

Когда медсестры, соцработники и студенты-медики заходили проверить пациентов, они всегда говорили обход, так что, услышав настоящий стук в дверь, я поняла, что это не кто-то из персонала. Я сказала: Войдите.

Дверь открылась – за ней стоял громадный мужчина, одетый как ребенок или ретро-дедушка. Он жил с матерью, но хотел переехать в дом инвалидов, и мать отправила его сюда на подготовку. Лет ему было не меньше пятидесяти, но у него была цель. А сейчас и задача.

«Я обхожу все палаты», – сказал он мягко, словно от громкого звука камни обвалятся. Стоял в проеме, пошаркивал ногами, и я поняла, что этот мужчина, съезжающий от матери, – настоящий герой. Теперь, когда можно было заняться чем угодно, он выбрал стать человеком, который заботится о других. Вдруг он предстал передо мной солдатом – там, в дверном проеме, с белыми запястьями, торчащими из рукавов поношенной рубашки. Он выглядел так, как я чувствовала себя в тот день, когда после нескольких недель, которые провела, карандашом изливая свою безответную страсть парте в кабинете геометрии, – заговорила с Вулфом.

«Ты ничего не боишься, нужно ли что-то», – спросил он. Естественно, я не боялась – я не сошла с ума. И, в отличие от него, не прожила пятьдесят лет в одном доме с матерью. Я даже двадцати пяти с ней не прожила и, хотя плана у меня не было, была почти уверена, что выберусь до пятидесяти. Но на случай, если не получится, я приложила все силы к тому, чтобы оценить его по достоинству. Спасибо тебе, храбрый воин. Спасибо, что спас меня из тьмы.

Я прождала как могла долго, рассчитывая, сколько пройдет времени, пока меня развяжут. И наконец кто-то вошел – двое: мужчина и женщина, – но они не развязали меня, а сдернули штаны, сунули под зад чашу и так же быстро вышли из комнаты. Края чаши больно впивались. Основание прижималось к ягодицам. Я писала яростью, горячей и прозрачной, словно джин, и постанывала от облегчения. Закрыла глаза – мне было все равно, куда льется ядовитая моча, разъедающая поле маков ночных кошмаров – и тут в приоткрытую дверь кто-то проскользнул. Мое внимание было сосредоточено на чувстве облегчения, но я видела, что вошел доктор.

Он был низкий, с круглым лицом. Губы его с карикатурным удивлением сложились в букву «О» – словно он зашел совершенно случайно.

Доктор Икс стоял и смотрел. Он смотрел на меня, но меня это не волновало, потому что мое тело больше не было моим. Пусть смотрит, как оно занимается своими делами, лежа в кровати. В мыслях я перенеслась на годы и годы вперед и фантазировала о настоящей жизни.

Он стоял поодаль, а когда подошел, на лице отражалось то же облегчение, что и у меня, сидящей на своем кроватном унитазе. Он ничего не говорил, и мне казалось, что он вошел под воздействием некоторой силы, управлять которой был не властен. Он выглядел беспомощным и в каком-то смысле таким и был.

Он дернул себя пару раз: сначала пробуя, исследуя, потом бешено, быстро – и что-то брызнуло мне на бедра. Что-то теплое. Часть стекла в чашу. Запястья все еще были привязаны к кровати.

Почти тут же в палату зашла медсестра и увидела, как он стоит над девочкой, привязанной к кровати. Медсестра забрала чашу – кровать подо мной осталась мокрой, – сделала очередной укол в сгиб локтя, и мои глаза больше ничего не видели.