Читаем Очень холодные люди полностью

Би показывала свою опухшую, забинтованную руку – утешительный приз за разлитый бесценный яд. Слезы блестели на широко распахнутых глазах. Я не знала, что сказать. Я была так обескуражена, как если бы она пришла с экзотической зверушкой на поводке и сказала: «Теперь мне нужно водить его с собой». Жаль, что ничего не сказала.

К старшим классам Би начала говорить с бостонским акцентом и делать начес. Мы тепло здоровались в коридоре, но больше наши пути никак не пересекались.

За пару месяцев до выпуска я увидела ее в коридоре с огромным животом, пупок торчал, как крышечка бутылки.

Сначала я заметила живот, а потом мы встретились глазами. Она смотрела на меня и взглядом напоминала о том, как несколько лет назад я не смогла понять ее страданий. Давала понять, что сделала все возможное, чтобы удержать меня в своей жизни. А еще в ее взгляде была надежда на то, что отец больше не захочет к ней приближаться. Надеюсь, она оказалась права.

На день рождения дяди Роджера мама начала собираться в десять утра – за много часов до выхода. Она встала в белье перед дверью ванной, на которой висело зеркало-арка в полный рост, и смотрела в отражение. Мерзость, сказала она.

«А ты какие тряпки наденешь?» — спросила она у отца. Он подошел к шкафу и достал из него светлые брюки. Мама их называла «стиральными брюками» – в отличие от шерстяных, их не нужно было отдавать в чистку. Достал из ящика рубашку, надел ее.

Мама сказала, что лучше ему надеть костюм.

Отец разделся до белой футболки и мятых белых семейников. Надел синий костюм. – «Мерзость! – сказала мама. Можешь ты прямо встать или нет? Ты слишком жирный для этих брюк».

Я не собиралась одеваться, пока не наступит без пяти четыре; а когда оделась, мама оглядела меня. Тебе для этой юбки нужен пояс, не сидит. У меня не было пояса.

Тут я поняла, что меня сейчас вырвет.

«Я не могу пойти», – сказала я и села. Голос звучал так же удивленно и растерянно, как я себя чувствовала. Спасти меня от тошноты могло только обещание, что мы не поедем к Роджеру и Роуз. Логическая цепочка казалась безумной, но сама мысль появилась в голове полностью оформленная, словно пророчество. И я поверила ей.

Не сказав ни слова, мама поднялась наверх, а когда вернулась, протянула мне руку ладонью вверх. Там была маленькая белая таблетка. Я взяла ее, положила себе в рот и запила водой из стакана, который мне дали. Потом отец отвез нас к дяде Роджеру и тете Роуз.

Дверь нам открыл кто-то незнакомый – он же проводил нас в большую комнату. Официант в черном пиджаке предложил напитки. Другой принес блюдо с закусками. К тому времени магия белой таблеточки подействовала, и я почувствовала себя дружелюбной и всем родной. Присоединилась к беседе каких-то взрослых сильно старше себя и даже не боялась, что они поймут, что мне вообще нечего сказать ни им, ни кому-либо еще. Они говорили, а я краем глаза смотрела на их сереющие зубы и обвисшую кожу. Улыбалась, как будто не думала о волосах у них в ушах.

Мама сидела в углу с сестрой. Как им удалось найти два стула в углу? Притащили откуда-то. У обеих на коленях тарелки, на которых до смешного много еды. Они опустошили целый поднос с кишами, а теперь ели их прямо так, руками. Они не разговаривали и смотрели только на еду – больше ни на что.

Меня потянул за одежду маленький мальчик. На нем был свитер – кажется, из кашемира.

Он хотел, чтобы я пошла за ним в другой конец комнаты. Лег на пол и заполз под фортепиано. Я за ним. Я была такой хорошей гостьей – даже детей терпела. Итак, мы вдвоем сидели под фортепиано. Я – неудобно согнув ноги, чтобы не светить бельем в промежности. Видно было, что мама смотрит на меня из угла.

Потом кто-то постучал по стеклянному фужеру. Долго ждали, пока все затихнут одновременно. Потом кто-то сказал, что дяде Роджеру девяносто, и мы все захлопали и заулыбались. Я улыбалась как полагается: словно думала только об одном за раз, чувствовала только одно. Я была счастлива. Потом я позволила глазам пустить слезу. Подняла бокал и отпила.

Когда мы приехали домой, мама осторожно сказала мне: «Твой отец думает, что сегодня ты выглядела хорошо».

В то время сказать, что все внимание к девочкам пропитано сексом, значило бы показать себя неадекватным параноиком крайних взглядов. Даже сейчас в это сложно поверить. Поэтому, когда учитель физкультуры при свете ламп и на виду у сорока человек детей и учителей, занимавшихся там, в спортзале, своими делами, положил ладонь мне на задницу и подвигал ею, словно в попытке исследовать изгибы и наскоро запомнить форму, – я подумала, как же это старомодно и почти нежно, вот так приставать. Я знала, что это неправильно, но первой мыслью было, что, может быть, это нормально – а потом это показалось мне милым. Я знала, что в каком-то смысле нравлюсь ему.