Читаем Очень холодные люди полностью

Как-то после обеда мы с Би делали значки дружбы – десятки разных комбинаций. У нее была коробка, обшитая изнутри черным бархатом, и, когда ее родители устроили гаражную распродажу, она продала значки по двадцать пять центов.

Еще было лето, когда девочки покупали друг дружке мешочки с конфетти из пластика или фольги. Блестящие кружочки всевозможных цветов, пластиковые сердечки, переливающиеся розовым, еще более крошечные звездочки, и прямоугольнички, и квадратики, бриллианты – золотые, серебряные, красные, черные. У меня была богатая коллекция. Мы вкладывали их в поздравительные открытки: конфетти выпадали, и на мгновение получалась вечеринка-сюрприз. Кусочки были довольно крупными, поэтому мы подбирали их и складывали обратно в конверт.

Когда мода на конфетти прошла, я ссыпала свою коллекцию в банку из-под варенья. Можно было доставать по одной пинцетом или чуть влажным пальцем – для сверкающих рождественских открыток. Я отдала банку маме – она умела ценить ненужные вещи.

Потом в один день я увидела, что она сидит за столом, склонившись с пинцетом над блестящей горкой. Перед ней в ряд стояли шесть или семь баночек от лекарств, и в каждую она бросала свой вид конфетти: звездочки в одну, сердечки в другую. Отец сказал что-то о том, какое это ужасно бестолковое занятие, сколько времени уйдет в никуда, чтобы закончить. Но, естественно, мама закончила. А после вернулась в кровать, как настоящий сфинкс, и снова принялась раскладывать пасьянсы.

Как-то вечером я зашла в столовую, мама стояла там у окна. Было темно. «Не включай свет!» — воскликнула она. Я встала рядом и тоже стала смотреть. Ничего. «Вон там!» — указала мама. Через два дома от нас, у дома Болдуинов, стояла машина. Внутри два темных силуэта. Они сидели на заднем сиденье лицом друг к другу. Лица приблизились, соприкоснулись. Отодвинулись. Снова слились, отделились. Мама тряслась от смеха.

На перемене я шагнула на подпорную стенку, отделявшую внутренний двор школы от площадки. Внизу стена была кирпичная, мы играли у нее в вышибалы. Сверху бетонная, сантиметров пятнадцать в ширину, а над бетоном забор из рабицы – я держалась за него, пока шла. Чем дальше, тем выше поднималась стена, и дальний конец был на высоте второго этажа.

Но я не дошла до конца стены: на полпути сбежались мальчишки и, хихикая, стали заглядывать мне под юбку. Ажурную оторочку увидели. Может, и белье. Обратно к нижнему концу стены я шагала так быстро, как могла. Ткань поднималась на ветру, словно хотела, чтобы мальчики и дальше смотрели. Я не могла ее остановить.

В тот день по пути домой я остановилась у Уикс-роуд – двухполосной дороги с желтой разделительной линией посередине. У дежурной, помогавшей школьникам переходить дорогу, был начес, и руки-ноги двигались быстро, как у шарнирной куклы. Переходя дорогу в той юбке, я подняла подбородок и задрала нос к небу. Я читала про это в книжке. Сказочные герои шли на заслуженное наказание, высоко подняв подбородок, гордо и церемонно. Мне хотелось быть как гордая, несносная девочка, наступившая на хлеб. Хотелось крикнуть миру: попробуй сломай меня! И дать понять, что я еще не сломлена.

Однажды мы с Би шли из школы, и какая-то женщина с черным фотоаппаратом вышла на тротуар. Она сказала, что учится в колледже и готовит проект о дружбе, а потом попросила нас сфотографировать. Би тут же согласилась и взяла меня за руку. Женщина щелкнула фотоаппаратом, я стряхнула мягкую ладонь Би и несколько дней спустя в разговоре с мамой обмолвилась о женщине, которая сфотографировала нас у горчичного дома на Уикс-роуд. Мама вспыхнула и, повизгивая, закричала, что нельзя просто так давать людям себя фотографировать. Теперь этот случай с фотографией я вспоминаю так, будто я – та женщина и смотрю на нас с Би сквозь объектив. Улыбается только Би.

Мама отругала меня совсем как в тот раз, когда я рассказала ей про мужчин, роющих болото, и тогда я поняла, что разговаривать опасно со всеми, что из всех взрослых в городе только мама может защитить меня от того, что прячется там – за пределами школы, магазина, заправки и за краем леса, подбиравшегося к нашему заднему двору.

В то время, когда сошедший снег еще не успевал высыпаться обратно, мы играли в квадрат. Би всегда стояла в первом квадрате, Эмбер – во втором, я – в третьем, и, если кто-то хотел с нами, вставал в четвертый или ждал в очереди.

Правила такие: не бить два раза подряд, не обманывать, не бить в сторону, в угол, в деревья. Мяч частенько оказывался близко к земле, и мы поднимали его быстрым крученым ударом. У кого мяч упадет, выбывает, и тогда оставшиеся игроки перемещаются по большому квадрату против часовой стрелки.

Мы, девочки из четвертого класса, играли в полную силу. Пятый класс тоже играл в квадрат, но они не улюлюкали и передавали мяч мягко из квадрата в квадрат. Они играли будто намеренно плавно, словно танцевали. Юбки медленно шелестели о колени, покачиваясь. Не сказать чтобы они выглядели совсем иначе, чем мы. Просто так, словно знали, что за ними наблюдают.