Читаем Очарование зла полностью

Говорят, самые завзятые пьяницы получаются из бывших трезвенников. Потому что трезвенники попросту не имеют навыка обращения с алкоголем — ну и сразу попадаются во все ловушки. В моем случае так оно и произошло. Я очень много пью. Иногда мне кажется, что мое вино таскает некто невидимый. Здесь, в Англии, их много живет, всяких призраков и разной нелюди. Крохотные человечки, с топотком бегающие по дому и ворующие всякие полезные вещицы.

И вот однажды они, против своего обыкновения, не украли нужную вещь, а напротив — подсунули мне совершенно бесполезную: письмо. Подозреваю, что это письмо было написано давным-давно и провалялось где-то. Должно быть, сперва украли, а после решили вернуть и посмотреть — что будет.

Письмо от него. Я сразу узнала почерк. И эта его старомодная манера обращаться: «Дорогая Вера!..»

«Дорогая Вера!..»

Он жив. Единственный из всех, кто жил тогда и действовал. Обитает в доме для престарелых под Парижем, живет под чужой фамилией. Под той, которую носил в Испании. И, судя по карточке, до сих пор красив. Ему девяносто лет. Мне поменьше, но тоже очень много. Теперь разница в возрасте между нами потеряла всякое значение. Она и раньше не слишком была важна, а теперь и вовсе стерлась. Окончательно. По-настоящему она имела какой-то смысл только в очень далекие годы, когда мне было пять, а ему — пятнадцать: но мы в те годы с ним определенно не встречались.

Я прочитала его письмо раз, наверное, сто. Мне хотелось вычитать между строк то, что не поддавалось ни проявке утюгом, ни химической обработке. Что он любил меня, что он сожалеет о том, как прошла наша жизнь — в разлуке, в одиночестве. Несколько убийственных свиданий, долгая тоска воспоминаний, а после — тоска по этой тоске, а под конец — просто ничего.

Нам была отпущена такая долгая жизнь! Мы могли провести ее вместе. Вот о чем я думала десятки лет в своем чудесном доме в Кембридже.

Я могла бы провести ее с Робертом, и вышло бы совсем неплохо.

Я могла провести ее с Болевичем, и это была бы сбывшаяся сказка. Я не верила словам Марины о невозможности любви: либо умереть, как Тристан и Изольда, либо перестать быть людьми вообще, как одряхлевшие Филемон и Бавкида — не мужчина с женщиной, а два неопределенного пола существа. Я и сейчас этим словам не верю. Существа, лишенные пола, существа, одряхлевшие до потери человеческого облика, — они все равно могут любить и быть счастливыми. Просто Марина знала, что уйдет из этой жизни раньше… Такие, как она, умеют предчувствовать смерть и несчастье. Только большинство — «предчувствует» и все, а она превратила это в поэзию.

Я выучила письмо наизусть. Повторяла его в трезвом состоянии, и в не очень трезвом, и совсем в нетрезвом. Может быть, смысл заключался в звуках. Марина говорила о смысле, который из словарного значения слова переводится в звуки.

В конце концов я поняла, что между строк ничего нет. Зияющая пустота. Он сказал именно то, что думал. Если только, конечно, не выжил из ума.

Я решила написать ему, старому ослу. О человечках, укравших его письмо, а потом положивших мне на стол, — ни звука. Иначе он тоже начнет искать между строк, и мы потеряем драгоценное время. Поэтому я была лаконична, внятна и ласкова.

Это я, пожалуй, резко написала. Нужно было бы подробней объяснить, что именно я имею в виду. Мужчины склонны воспринимать все буквально, если только письмо не является шифровкой. А Болевич при всем своем коммунизме не будет прикладывать к листку бумаги горячий утюг, чтобы прочитать то, что я хотела ему сказать. И я сказала это прямым текстом: