Читаем Очарование зла полностью

А между тем Болевича все не было и не было. Это совместное ожидание рядом с незнакомцем приобретало оттенок глупого фарса. Вера злилась. Еще немного — и ей придется, чтобы это не выглядело совсем уж несуразным, — вступить в светскую беседу с неизвестным мужчиной. Он и сам, кажется, осознает эту неизбежность. Вера вдруг испытала к нему слабую благодарность: он оттягивал этот миг, как только умел. Но скоро воспоследует неотвратимое: «Одинокая барышня в Булонском лесу всегда таит в себе нечто загадочное». — «Ничего загадочного, мосье, просто я жду друга, а он недавно в Париже — должно быть, заблудился». — «О, перепутал аллеи! Это бывает:..» (Тягостная для обоих пауза.) «Не могу ли я пока составить вам компанию?» — «Увы, за неимением лучшего…» — И натянутый смех.

Налетел первый холодный порыв ветра. С тихим скрипом тюльпаны пригнулись, соприкоснулись тугими налитыми щечками. Трава тихо, тревожно прошумела, и приглушенным гулом отозвались голоса деревьев. Ветер вел шершавой ладонью против шерсти пышной листвы: в гуле веток Вере почудились недовольство и даже угроза.

И тут ветер наконец мазнул по головам людей. Оба — и незнакомец, и Вера — одинаково схватились за шляпы. Это сблизило их на несколько мгновений быстрее, чем следовало бы. Еще миг — и они переглянутся.

Ослепительная вспышка молнии предотвратила этот обмен взглядами. Вера зажмурилась, гром сотряс небеса, раскатившись и рассыпавшись по земле затихающими раскатами. Ветер пролетел торжествующе, и его холодная пощечина заставила Веру поднять ресницы.

Все. Пора знакомиться.

Она повернулась к незнакомцу, чтобы посетовать на «погоду», но он, кажется, решил начать первым. И начал не лучшим образом: он придвинулся ближе и попытался ее обнять. Так, во всяком случае, она это ощутила.

— Но, мосье… — начала Вера и осеклась.

Безмолвный, как тюфяк, мужчина валился на нее; глаза его были широко и бессмысленно распахнуты, в зрачках преувеличенно четко отражались тюльпаны, а во лбу, среди неряшливых морщин, виднелось аккуратное красное отверстие. Красная растрепанная нитка свешивалась из него.

Несколько секунд Вера смотрела на мужчину, не в силах стряхнуть оцепенение. Затем вскочила и бросилась бежать. В тот же миг, словно он только и ожидал, чтобы Вера поднялась со скамейки, хлынул дождь. Он настиг Веру в одно мгновение, и она промокла до нитки прежде, чем поняла, что происходит. Ослепнув от ужаса, от гнева, от несправедливости, она мчалась по аллее, и эти несколько мгновений не было на земле человека более одинокого и более страшно обманутого.

Затем все оборвалось — в единый миг. Ее подхватили крепкие теплые руки, низкий уверенный голос произнес:

— Извините за опоздание, Вера… Я заблудился, перепутал аллеи — так глупо…

Вера не отвечала. Ее била нервная дрожь. Она слышала, как постукивают ее зубы, и думала: «Надо бы это прекратить, а то он примет меня за истеричку», но никак не могла остановиться.

— Простите же меня, — повторил Болевич. — Вы совсем промокли — и все по моей вине. Вот, возьмите зонтик. Сейчас пойдем согреемся. Назовите только место, и я…

— Там… — выговорила Вера, кося глазами в попытке указать — где. — Там… Убили человека. Только что. У клумбы, на скамейке…

Она сделала несколько быстрых, лихорадочных взмахов, указывая себе за спину.

— Где тюльпаны — там…

Болевич спокойно отстранил ее, вынырнул из-под зонтика, всмотрелся в сплошную пелену дождя.

— Где?

Она дернулась, но он положил теплую руку на ее ледяное запястье.

— Подождите здесь. Я сейчас вернусь.

Дождь поглотил его фигуру. Все расплылось и размазалось. Капли лупили по зонту, и Вере вдруг почудилось, будто она сидит на чердаке и пытается разобрать старые письма с выцветшими тонкими буквами. Как когда-то, в детстве, когда она еще еле-еле умела читать. Ей все казалось тогда, что она сейчас все поймет. Письма были написаны по-французски, и некоторые буквы Вера действительно понимала: «а», «е»… но ни одного слова, естественно, так и не прочла.

Потом воспоминание злило, остался только назойливый дождь. Он перестал быть новостью, сделался докучливым, как гость, повторяющий одни и те же «забавные» истории по второму и третьему разу.

Вера очнулась.

— Болевич! — крикнула она, обращаясь к слепой пелене. — Подождите! Я с вами! Я боюсь одна!

Она побежала назад, к скамейке, которую недавно покинула. Вода расплескивалась под ее шагами, каблуки увязали, юбка липла к коленям.

— Болевич!

Она догнала его, против ожиданий, довольно скоро. Он стоял возле клумбы и смотрел на скамейку. Вера подбежала к нему, схватила его за локоть, тяжело дыша, привалилась к его боку.

— Вот там…

— Где?

Он повернулся к ней, глянул в ее бледное лицо, вновь обернулся к скамейке.

Там никого не было.

Болевич привел Веру домой, насквозь вымокшую, заплаканную. Дождался, чтобы она открыла дверь. Постоял немного и без торопливости зашагал прочь по улице. Она повозилась в прихожей, избавляясь от туфель, а затем, словно очнувшись, выскочила в одних чулках на порог.