Читаем Обручев полностью

А мать и на свадьбу не приехала и сейчас в Сибирь его не проводила... Но она смягчится, иначе быть не может...

Но как мила Лиза в новой для нее роли жены и хозяйки! Как оживленно щебетала она в кухне, надев нарядный передник, как торжественно вносила в столовую какое-нибудь замысловатое блюдо, чтобы угостить своего «солдатика». А когда брат непочтительно называл ее Лизкой, окидывала его строгим взглядом и горделиво выпрямлялась: Елизавета Иса- акиевна Обручева, к вашему сведению!

И что удивительно — угощение всегда оказывалось вкусным и недорогим, она сразу показала себя умелой и экономной хозяйкой. Нравоучение брату было, конечно, шуткой, но держаться при посторонних она стала строже, сдержанней, девическая шаловливость сменялась скромным достоинством молодой счастливой женщины.

Но никакое счастье не могло помешать .ему снова уехать в Закаспийскую область!

Осенью он сдал экзамен на чин прапорщика, уволился в запас и отправился в новую экспедицию. О, на этот раз он чувствовал себя уже бывалым путешественником!

И на первых же порах попал впросак. Выехав из Чарджуя, уснул в арбе, а проснувшись ночью и увидев сверкавшую в лучах луны совершенно белую степь, спросил:

— Когда же это выпал снег?

Возница расхохотался.

— Соль это! Соль, а не снег. Большой солончак проезжаем.

До Чарджуя он добирался по железной дороге, ее уже довели до Аму-Дарьи... Интересно было следить за тем, как стальной путь, проложенный в пустыне, изменяет лицо края. Кызыл-Арват, раньше оживленный, стал тихим и безлюдным: управление дороги ушло оттуда дальше на восток. Станция Уч- Аджи, наоборот, отстроилась, прежде там стояло несколько кибиток, а теперь он увидел очень опрятное здание станции и другие постройки. Телеграфная линия уходила от станции в пески, и ему объяснили, что в пяти верстах от Уч-Аджи оказались хорошие колодцы. Какой-то старый туркмен вспомнил о них и привел туда людей. Вода была несоленой, и возле колодцев построили водокачку, поселили там машиниста с двумя рабочими и к железнодорожной водоразборной колонке провели оттуда трубу. Он тогда записал эту историю с колодцами и подумал, что нужно выяснить, каким образом в песках вдруг оказался такой полноценный водоносный слой...

Из окна вагона он видел уже знакомую картину песчаной бури. Снова пылало в мглистом воздухе багровое солнце, струйки песка вздымались с барханов. Скоро пыль заскрипела на зубах, она находила любые щели, чтобы проникнуть в вагон. Поезд пошел медленней, и ему сказали, что песок засыпает рельсы, но вместе с поездом следуют рабочие бригады, они, когда нужно, расчищают путь. А чтобы ветер не выдувал песок из-под шпал, в насыпь втыкают пучки хвороста почти горизонтально. Такой ощетинившийся прутьями пучок лучше предохраняет путь от песка, чем воткнутый вертикально.

Он мысленно похвалил Анненкова, Хилкова и всех строителей. Молодцы! Разумно распоряжаются.

Вот только мост через Аму-Дарью еще не готов. Река эта постоянно меняет русло. Нынче весною тоже свернула с главного пути, пошла по мелкому участку. А там сваи были забиты не очень прочно, вот большая часть уже готового моста и обрушилась...

В Чарджуе он купил арбу для поклажи и верховых лошадей для себя и конюха, который был и поваром. Через Аму-Дарью переправлялись на больших лодках — каюках. От охраны он отказался.

Путь был безопасен, места от Чарджуя до Самарканда достаточно населены.

И началось путешествие. Снова солончаки, такыры, бугристые пески... Они перемежались почти голой степью. Опять привычная работа целиком захватила его.

С приближением к Бухаре дорога становилась все оживленней. Возделанные поля чередовались с кишлаками. В город и из города шли надменные верблюды с поклажей, бежали серые ишаки, до того нагруженные сеном или хворостом, что казалось, будто вороха сухой травы и прутьев сами бегут вперед на четырех тонких ножках. Порой на прекрасном коне скакал знатный человек в белой чалме. Все они или побывали в Бухаре, или спешили туда.

И вот, наконец, перед ним возник этот легендарный город — «Бухара-эль-шериф», как называли его в древности, — «благородная Бухара».

На фоне ярко-синего, не потревоженного ни единым облачком неба вырисовывались желтые глиняные стены, зубчатые ворота, а за ними минареты, башни, купола мечетей...

Караульные солдаты в красных мундирах пропустили его со спутниками через ворота. Они ехали по улицам, таким узким, что арба занимала все свободное пространство, а пешеходы жались к стенам. Вокруг шумел, торговался, работал старый восточный город. Скрипели домашние мельницы, слышался стук маслобойки, красильщик выплескивал из чана оранжевую воду, хлебопек выпекал на открытом очаге лепешки, уличный цирюльник брил желающих, медник стучал молотком в своей крохотной темной мастерской.

Обручев кое-как устроился в караван-сарае, где размещалось управление дороги, и ушел бродить по улицам. Весь следующий день он тоже бродил и чувствовал, что этого мало, мало...