Читаем Обрученные грозой полностью

Докки не верила своим ушам. Она поднялась с кресла, махнув Петру Федоровичу, чтобы он не вставал, и в волнении заходила по библиотеке.

«О, Боже, они меня разорят! — в панике думала она. — Мне же скоро уезжать, устроиться за границей, потом растить ребенка, обеспечить его будущее… Из-за их непомерных трат мы останемся вообще без средств…»

— Мне очень жаль, — сказал Букманн, наблюдая за метаниями баронессы, — но я должен был вам сообщить.

— Я очень благодарна вам, Петр Федорович, — наконец сказала Докки. — Вы все сделали правильно. Я считала своим долгом помогать семье, но вижу, что они перешли все границы в расходе моих средств. С этого дня я перестаю оплачивать их счета. Оставлю для них лишь разумное квартальное содержание, которое позволит им жить безбедно, но не более того.

Он одобрительно кивнул, и в последующие несколько часов, прервавшись на обед, они разбирались с документами и установили размер пособия, которое без ущерба для основного капитала Докки будет выплачиваться ее родителям и семье брата. Также Докки велела перевести немалую сумму в недавно созданный Комитет по делам ополчения, тем желая внести свой вклад в борьбу с французами. Остатки денежных средств следовало перечислить в Стокгольмский и Английский банки и отныне все свободные поступления отправлять туда же.

Она сообщила Букманну, взяв с него слово хранить это в тайне, что в ближайшие недели покидает Россию и вернется нескоро, но будет держать с ним связь через поверенных в той стране, где обоснуется. У Букманна имелись связи и в Швеции, и в Англии, и он обещался прислать ей адреса надежных людей, которые помогут ей с финансовыми и прочими делами.

— И еще я хочу переписать завещание, — сказала Докки.

Немало женщин умирало от родов или послеродовой горячки. Если с ней что случится — ребенок останется на руках Афанасьича, поэтому следовало заранее решить вопрос о наследовании и опекунах, чтобы ее родственники впоследствии не могли отсудить себе ничего из того, что должно было достаться ее сыну или дочери.

— Я подготовлю бумаги. Прежде состояние должны были наследовать ваши родственники, — Букманн начал складывать документы в портфель.

— Мы обсудим, что им отписать, — ответила она. — Наличные суммы или проценты от ценных бумаг.

— А вклады и недвижимость?

— На имя Егора Афанасьевича Назарова.

Букманн удивленно сдвинул кустистые брови.

— Вы хотите оставить все состояние слуге?!

— Именно так, — кивнула Докки.

— Но у него есть уже средства, да и в прежнем завещании вы оставили ему немалую сумму, — напомнил ей поверенный.

— Все — ему, — твердо повторила она. — А в случае появления у меня… детей, то состояние наследуют они, а Назаров вместе с вами — надеюсь, вы не откажете мне в этой просьбе, — назначаетесь их опекунами до совершеннолетия.

Поверенный только хмыкнул, но не стал задавать никаких вопросов, заверив баронессу, что почтет за честь принять на себя часть опекунских обязанностей над ее… хм… детьми.

«Конечно, он догадался, чем вызван мой внезапный отъезд за границу, — подумала Докки, едва Букманн ушел. — К счастью, он не болтлив и надежен».

Затем она приступила к самому неприятному: написала записку брату, в которой извещала его о нововведениях.

Она отослала записку и села в гостиной в ожидании визита возмущенного брата, который наверняка явится в сопровождении Алексы и матери.

— Скандал, конечно, будет, барыня, — сказал Афанасьич, когда Докки ознакомила его с принятым ею решением и причинах, его вызвавших, — но давно было пора прикрыть эту кормушку. Они видят, что вы платите безропотно, вот и распустились. Вам же нужно быть стойкой, на их выпады внимания не обращать, к сердцу не принимать и думать о ребеночке, которому все эти ваши треволнения навредить могут. Потому много их не слушайте, а в случае чего — из дому сразу выставляйте.

Он был прав, но она все равно страшилась предстоящего разговора, хотя знала, что должна его вынести.

Вскоре ей доложили о госпоже Ларионовой — мать приехала одна.

— Что за новости? — спросила она, едва появилась в дверях. — Мишель и Алекса потрясены вашей эскападой. Они переслали мне вашу записку, и должна сказать, мы с Василием Михайловичем были бы поражены вашей черствостью и неблагодарностью по отношению к собственной семье, если бы не сочли ваш поступок недоразумением, которое немедленно будет разрешено.