— Да и черт с ним, — сказал Кудряшов и сдвинул брови. — Слушай, Михалыч, а может, вернемся? Возьмем этого варнака в клещи и вальнем его к едрене фене?

— А ты уверен, что он один?

— …

— Вот то-то и оно… И я не уверен.

— Тогда придется его здесь на засидке ждать. Все равно, рано или поздно, на свет вылезет.

— Не можем мы, Боря, ждать…

— Тогда пошли, — нетерпеливо дернул головой Кудряшов. — Не люблю я этих долгих размышлений. И так все ясно как божий день.

— Ну ясно, так ясно, — недовольно покосился на подчиненного Назаров, подумав: «Да ни черта ему не ясно! Да черта лысого ты его переделаешь! Так и свербит у него по-прежнему в одном месте». — Главное, чтобы ты уразумел, что гон закончился. Больше никакой, ни малейшей спешки. Идем теперь с тройной осторожностью. И с постоянной оглядкой.

— Давай уже не повторяться, а, Михалыч?.. Ей-богу, лишнее.

Славкин

Понемногу начало светать. Под утро ударил легкий колкий морозец, и, распахнув бушлат, распустив молнию на горловине свитера, Славкин с наслаждением всей грудью вдыхал свежий, настоянный на запахах тайги воздух, бьющий в голову, как доброе вино.

После очередного толкового хода в начатой партии настроение его заметно улучшилось. И даже в сон клонить перестало. И таблетки глотать уже стало ни к чему. И без них не штормит, не качает. Вполне сносное самочувствие. На твердую четверочку.