Анненкова Ирина Олеговна

ОБМАНЫ ЗРЕНИЯ

Shall I flee from that horrible cow?

I will sit on that stile,

And continue to smile,

Which may soften the heart of the cow."

Пожилой джентльмен из Айовы

Думал, пятясь от страшной коровы:

"Может, если стараться,

Веселей улыбаться,

Я спасусь от сердитой коровы?"

Вокруг было совсем темно. Темнота была полной, совершенной, без малейшего проблеска или оттенка. У нее не было цвета, ни звука, ни запаха.

Это была… какая-то первозданная темнота.

Я умерла, подумала Ада. Я умерла, и моя душа попала туда, где ничего нет, совсем-совсем ничего. Как же это, оказывается, страшно!

Ещё было очень больно. Боль заполняла всё ее беспомощное, беззащитное, захлебывающееся в этой темноте существо, и если бы у Ады ещё оставался голос, она бы, наверное, выла и кричала. Не осталось и тела, которое могло бы корчиться в муках. Это, наверное, хорошо, решила Ада, что больше ничего нет.

А дальше темнота навалилась своей тяжестью и задушила ее. Оказывается, темнота очень тяжелая.

* * *

— Нет, ну убивал бы я тех, кто масло кусками отрезает, а не наскабливает! Скоблить полагается! Сколько раз я тебе должен это повторить? — ворчал муж, ковыряясь в масленке. Вид суровый, волосы торчат, бархатный халат, стиль «утро помещика», туго затянут на начавшем расплываться тельце. Ада даже глаза отвела от знакомой до боли картины. Хорошо бы еще и уши заткнуть, но тогда без скандала не обойтись.

Скандала здорово не хотелось.

Муж продолжал мерно гудеть, ну не человек, а трансформатор, подумалось Аде; впрочем, гул был ровен, и изначальный текст вскоре перестал восприниматься. А что тут, собственно, воспринимать? Сценарий известен. Убивать, по Петькиному мнению, надо было многих: бомжей и азиатов, геев и лесбиянок, далее по списку.

Вот просто дустом посыпать! На два пальца, не меньше!

За окном поливал веселый летний дождь, шумел радостно, надувал толстые пузыри на лужах. Ада загляделась на эти пузыри и стала даже морщить нос от удовольствия — так захотелось выскочить туда, под звонкий теплый ливень, надышаться им на весь день и за всю ночь. Рассматривая лужи, она не заметила, что муж тоже подошел к окну и теперь подозрительно выглядывал из-за Адиного плеча, выискивал, а на что там, собственно, жена пялится, чему радуется? Обнаружив лишь пустой промокший двор, загрустил, закручинился, завздыхал:

— Ох-хо-хо, тоска безрадостная…

Песня про тоску была любимой в мужнином репертуаре, исполнялась регулярно и с вариациями.

Ада вздохнула, аккуратно поставила на стол чашку с недопитым кофе — уж очень захотелось этой чашкой шмякнуть погромче — и молча вышла из кухни.

За энергичным гулом фена все звуки квартиры исчезли, осталось лишь замкнутое пространство ванной комнаты и придающая заряд бодрости мысль о том, что утренняя барщина через двадцать минут подойдет к концу. Больше будет не нужно слушать про масло и тоску, не видеть небритые сытенькие щечки мужа, обиженно трясущиеся над антикварной — других Петька с некоторых пор не признавал — кофейной чашкой. А можно забраться в уютное нутро машины и ехать на работу. Рабочий день планировался нелегкий, и именно такие дни Ада любила больше всего.

— А пока ты там в ванной валандалась, Юрка звонил, — объявил муж, едва жена вернулась на кухню. — Что-то у него опять вроде какая-то засада приключилась…. Так ты бы перезвонила ему, что ли.

Ада, наливавшая себе кофе, изумленно обернулась и тут же зашипела: темно-коричневая обжигающая жидкость неловко плеснула из чашки на руку. Больно, черт! Петькин голос звучал равнодушно, он сам старательно смотрел в сторону, его холеная рука любовно разглаживала тяжелую резную дверцу кухонного шкафа, и все это настолько не вязалось с недавним прочувствованным монологом о социальной опасности людей, не знающих правил поведения при общении с масленкой, что Аде стало… как-то не по себе! Проблемы племянника Юры последнее время возникали, как черт из табакерки, причем с завидной частотой.

— А что он сказал? Что именно? — попыталась уточнить она. — Юрик что тебе говорил? Что за засада-то?

— Да не в курсе я, — раздраженно перебил ее муж, — некогда мне было с ним лясы точить.

— А что, просто спросить было сложно?

— Вот я сейчас всё брошу и начну выяснять, что там на него опять рухнуло! — проворчал Петька, демонстративно утыкаясь в позавчерашнюю газету.

Подчеркнутое раздражение тоже показалось Аде странным и наигранным. Однако, на полноценный допрос времени не оставалось. «Вечер утра мудренее», — пробормотала она и выскользнула в прихожую.