Читаем Обмани-Смерть полностью

Показ фильма наделал много шума. Меня сняли для обложки глянцевого журнала, многие газеты поместили рецензии, по большей части благосклонные. Люди узнавали меня на улице, говорили друзьям, не видевшим фильм: «Да это же Обмани-Смерть!» Те чаще всего отвечали: «Ах да, я о нем слышал!» Некоторые удивлялись: «Надо же, совсем не высокий» или «Он не выглядит свирепым». Дурно воспитанные дети делали вид, что стреляют в меня из пистолета, а их родители весело смеялись над проделками сорванцов. Теплые чувства я вызывал не у всех. Как-то раз мужеподобная панкушка[55] с землистым лицом и подведенными черным карандашом глазами сунула мне под нос нож с выкидным лезвием, дико захохотала, увидев, как я вздрогнул, и исчезла в толпе. В другой день прыщавый скинхед пошел на меня с кровельным молотком в руке. Скажу честно, было не слишком приятно зависеть от милости разных психов. Когда я ждал автобуса, на остановке вокруг меня собиралась толпа, мешавшая движению, и водители возмущенно сигналили – лондонцы ненавидят пробки. Впрочем, многие вели себя очень мило и по-детски непосредственно, просили авто граф, хотели сфотографироваться с героем. Женщины и мужчины часто совали мне в карман бумажку с телефоном и многозначительно улыбались или подмигивали.

Но потихоньку возбуждение схлынуло, как паводок, и уже через месяц люди стали меньше пялиться, реже окликать на улице, и мне полегчало. Иногда я замечал в глазах прохожих досадливое недоумение: «На кого похож этот тип?» Они силились вспомнить и не могли. Мое лицо стерлось, его вытеснили тысячи других людей, познавших момент медийной славы.

Однажды вечером Хелен вернулась раньше обычного, швырнула свою здоровенную красную сумку на диван, та упала, и содержимое вывалилось на пол.

Я хотел было помочь, но она окрысилась на меня, словно это была непростительная бестактность. Успокоившись, она предупредила, чтобы я ни при каких обстоятельствах не прикасался к заветной сумке и тому, что лежит внутри, это будет покушением на ее личное пространство. Я пожал плечами, Хелен сгребла все в кучу, налила себе сансерского и спросила недобрым тоном:

– У тебя есть семья, Том?

Вопрос застал меня врасплох. Во время первой поездки в Брайтон мы касались этой темы, но вскользь.

– Я уже говорил – нет!

– Тогда что за тип звонит на студию и утверждает, что он твой отец?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное и восстановить нить истории, оборвавшуюся больше пятнадцати лет назад.

– Выходит, твой отец жив? – не успокаивалась Хелен.

– Я ушел из дома, как только мне исполнилось восемнадцать, и с тех пор ни разу его не видел. Плевать, жив он или умер, для меня этот человек давно не существует.

Хелен долго рылась в сумке, что-то недовольно ворча, нашла смятый желтый листок и прочла, с трудом разбирая написанное:

– Некий… Гордон Ларч совсем замумукал помощницу Сьюзан, твердя, что он – твой отец, что ты его бросил и ни разу не дал о себе знать. Сказал, что тяжело болен и хочет увидеться с тобой перед смертью.

Она протянула мне записку с номером телефона, и я убрал ее в бумажник.

Каждый вечер она спрашивала: «Ты связался с отцом?» – а я неизменно отвечал, что не успел и позвоню завтра.

Я наконец получил новые слуховые аппараты – два изготовленных по мерке шарика, чудо современной технологии – и снова почувствовал себя полноценным человеком.

Мне предстояло явиться на компенсационную комиссию, и Хелен настаивала, чтобы я проконсультировался с ее адвокатом: «Она лучшая в Лондоне и сумеет защитить твои интересы…» Мне перспектива встречи с юристом не улыбалась, Хелен раздражалась, время шло, и в результате я отправился в Нортвуд один.

Комиссия состояла из четырех человек: одного гражданского и трех военных. Говорил только седовласый генерал, остальные делали записи. Двадцать минут председатель оглашал мою военную биографию, перечисляя ранения, благодарности и награды, а в конце ознакомил коллег с заключением военврача Бирмингемского госпиталя. Закончив, он спросил:

– Вас представляет адвокат?

– Я солдат и верю в армию.

Он кивнул и попросил меня подождать в коридоре. Я решил, что соглашусь на любую предложенную сумму, какой бы она ни оказалась, и совсем не нервничал.

Совещались члены комиссии недолго и назначили мне неправдоподобно огромную сумму единовременного пособия – 343 тысячи 635 фунтов стерлингов. В первый момент я не поверил своим ушам: такие деньги выплачивали тем, кто потерял обе ноги или руки, а в придачу и все иллюзии. Генерал попросил меня расписаться под уведомлением и сообщил, что в течение двух месяцев я могу обжаловать решение в министерстве. «Ларч, с этого дня вы снова штатский человек…» Генерал по-дружески пожал мне руку и пожелал удачи.