Читаем Обломов полностью

Появление романа совпало с временем острейшего и последнего кризиса крепостнического строя. Страна оказалась на пороге весьма вероятного крестьянского возмущения. Этой революционной ситуации, накануне официальной отмены крепостного права, пришелся очень кстати гончаровский образ апатичного помещика, ничего не делающего благодаря труду сотен деревенских рабов. Далекий от революционных устремлений писатель был по-своему тоже захвачен настроением общего недовольства, общей жаждой перемен. И ему очень польстил крайне заинтересованный прием романа читателем, прежде всего, конечно, молодежью.

И все же, как кажется, Гончаров до конца дней своих не осознал в полной мере все величие своего «Обломова». Как и раньше, он наибольшие надежды возлагал на так трудно дававшийся ему «Обрыв». А когда они не оправдались, он приписал это козням недоброжелателей, все умножающихся числом… Для своего творца «Обломов» так и остался признаваемым, но не самым любимым дитятей.

Этим отчасти объясняется и то, что Гончаров не пытался как-нибудь поправить ему самому видимые недостатки. Выше отмечено его недовольство образом Ольги. Но он тогда же охотно признал и известную ходульность фигуры Штольца: «Он слаб, бледен — из него слишком голо выглядывает идея. Это я сам сознаю». И еще: «Я молча слушал… порицания, соглашаясь вполне с тем, что образ Штольца бледен, не реален, не живой, а просто идея»[59]. С течением времени, однако, подобные слабости романа все менее занимали стареющего писателя.

Некоторые из современников Гончарова приучили публику к поискам во что бы то ни стало прототипов выведенных персонажей. Читатели не обошли в этом отношении и «Обломова». И автор, сам ощущая удачу главного образа, вместе с тем полунасмешливо, полупечально оговаривает какую бы то ни было автобиографичность его судьбы: «Чаще всего меня видят в Обломове, любезно упрекая за мою авторскую лень и говоря, что я это лицо писал с себя»[60]. Равным образом он не поддержал и другой попытки «угадывания»: в образе Ольги знакомые писателя готовы были искать черты облика Е. В. Толстой, к которой Гончаров испытывал хотя и непродолжительное, но, по-видимому, сильное чувство.

Справедливости ради следует заметить, что гончаровская подозрительность в одном сыграла положительную роль: она явилась побудительным толчком к написанию «критических заметок» — статьи «Лучше поздно, чем никогда» (70-е годы), где с замечательным искусством самонаблюдения изображен творческий процесс писателя.