Читаем «Обезглавить». Адольф Гитлер полностью

— Это же трусость! Трусость! — Возмутилась Марина и посмотрела на Шафрова и Марутаева, так, будто это они были повинны в том, что в Брюсселе не убивают фашистов. Затем несколько тише, но пламенно взмолилась, — Господи, да неужели во всем Брюсселе не найдется хотя бы одного храбреца, который бы совершил убийство видного фашиста? Это послужило бы примером для многих! Кому-то стало бы стыдно за свое смирение и бездействие.

— М-да, — протянул, соглашаясь Шафров, — Видно, еще не нашелся такой храбрец.

От этих слов в памяти Марины вдруг с поразительной четкостью всплыл остро отточенный, холодно блестевший в солнечных лучах кухонный нож, который она обронила на пол на кухне двадцать второго июня и мысль самой лично подать пример бельгийцам — убить фашиста, вновь осенила ее. К этой мысли она подходила исподволь, ни с кем не делилась, но сегодня, кажется, ее осторожности пришел конец.

— Не нашелся? — спросила она иронически, — Неправда. Есть такой храбрец. Есть.

* * *

Приглушенный свет подфарников выхватывал из темноты ночи бесконечную темно-серую ленту шоссе, которая то ровно стелилась под стремительно несущуюся машину, то неожиданно вырывалась на поворотах из света подфарников, и тогда Деклер закладывал крутые виражи, чтобы не упустить ее из-под колес, не выехать на обочину. Марина просила ехать потише, осторожнее, но Деклер не сбавлял скорости — до встречи с полковником Киевицем в домике егеря в Мердальском лесу оставалось совсем мало времени.

Они благополучно оставили Брюссель и, хотя все документы на право поездки по Бельгии были в порядке, все же, осторожности ради, Деклер проверялся, стараясь обнаружить слежку. Отрывая глаза от мелькавшего перед ним асфальта, он цепким взглядом впивался в зеркало заднего обзора, но ничего за собой не обнаруживал — ни света подфарников, ни силуэта чужой машины. Казалось, что они с Мариной затерялись где-то на безлюдных дорогах Бельгии, опущенной в темноту ночи, и до их машины, как и до них самих, никому не было дела. Большую часть пути от Брюсселя они ехали молча, каждый занятый своими мыслями, но в общем-то думая об одном и том же — о предстоящей встрече с Киевицем да о параде в Москве.

— Нет, кто бы мог подумать! — время от времени восклицал Деклер, поворачивая к Марине восторженное лицо.

И она не мешала ему жить этой новостью потому, что уже третий день была полностью захвачена ею сама.

В обусловленном месте их встретили и по лесной тропинке провели в домик егеря. Крепко сколоченный, ухоженный, домик выглядел совсем по мирному, даже убранство его было ничем не нарушено — на полу лежала распластанная шкура бурого медведя с оскаленной, но уже не страшной, пастью, на стенах висели кабаньи морды, рога лосей. При ярком свете лампы все это выглядело как в музее, и Марина, переступив порог дома, удивленно замерла. От стола поднялся и пошел ей навстречу Киевиц.

— Мадам, я рад приветствовать вас, — сказал он, поцеловав ей руку.

Щеки Марины вспыхнули нежным румянцем и от непривычности обстановки, и от галантного отношения Киевица, который даже в такой, не располагающей к церемониям обстановке, блеснул светским обращением.

— Здравствуйте, Анри, — ответила она, вздохнув прерывисто и облегченно.

Напряжение поездки у нее вдруг схлынуло, и она почувствовала себя в домике егеря несколько свободней и спокойней.

— Прошу, — пригласил ее Киевиц к скромно накрытому столу, предложив деревянный стул резной работы егеря. — Бокал вина?

— Не откажусь, — согласилась Марина, только теперь почувствовав мелкую дрожь во всем теле и оттого, что замерзла, следуя в домик от машины Деклера, и от нервного напряжения, которое не оставляло ее всю дорогу от Брюсселя.

По бокалу вина они осушили быстро, и Марина ощутила, как отхлынули неприятная дрожь и усталость, наступало успокоение. Киевиц смотрел на нее во все глаза, участливо, и не торопился с расспросами, давая время освоиться. Он догадывался, что разговор, видимо, предстоял серьезный, раз она срочно потребовала встречи, отказавшись от услуг Деклера в решении возникшей проблемы.

«Что же волновало эту русскую женщину?», — думал он. От его пристального взгляда не ускользнуло нервно-приподнятое состояние Марины, он отнес это скорее к переживаниям за безопасность нелегкой поездки, чем к предстоящему разговору. Впрочем, он не был уверен в своих предположениях. Волновать ее могло и то, и другое. Киевиц поддерживал ничего не значащий разговор, пока она закусывала, и смотрел на нее с симпатией и пониманием. По сравнению с тем, как помнил он ее по встрече в ресторане, сейчас она казалась ему строже, мужественнее. В глазах женщины он обнаруживал нерастворимую печаль, и это придавало ее лицу несколько скорбный вид. И оттого, что нет-нет да и прорывались на нем внутренние, сдерживаемые переживания, оно становилось то взволнованно просветленным, то вдруг угасало, словно попадало в густую тень. Вся она была какая-то собранная, неторопливая в движениях, словах, будто к чему-то прислуживалась, что-то выжидала.

Когда же с угощением было покончено, Киевиц спросил:

— Что слышно о Москве?