Читаем «Обезглавить». Адольф Гитлер полностью

Шел восемнадцатый день войны. На командном пункте бельгийской армии в Мидл-парке царили нервозность и растерянность. В лагере союзников, так и не сумевших добиться согласованности действий, начался разлад. В расстановке, использовании сил каждый преследовал свои цели и Леопольд, с каждым днем убеждаясь, что судьба Бельгии уже не интересует ни англичан, ни французов, мысленно стал обращаться к германской ноте, цепляться за шаткие гарантии, которые обещал Гитлер: «независимость», «безопасность», «целостность». Мысль о выходе из войны все больше овладевала им и окончательно созрела, когда командующий английским экспедиционным корпусом генерал Горт; без предупреждения союзников приступил к эвакуации своего корпуса в Англию, оставляя в окружении у Дюнкерка французские и бельгийские войска. И несмотря на то, что полумиллионная бельгийская армия еще представляла собой серьезную опасность для немцев, Леопольд поторопился отказаться от союзнических обязательств и сложить оружие. Поражение уже не вызывало сомнений и он стал рассматривать ближайшую перспективу — установление отношений с Гитлером. Не надо было обладать большой фантазией, чтобы представить, как отнесется к нему фюрер, если бельгийская армия будет сражаться до последнего патрона, обеспечивая эвакуацию английских войск из Дюнкерка. По его твердому убеждению час крутого поворота в политике и боевых действиях настал, и двадцать седьмого мая он послал к германскому командованию парламентера генерала де Руссо.

Вступая в переговоры, он полагал, что его армия будет служить надежным гарантом, позволяющим просит Гитлера перемирия, а не капитуляции, вести переговоры, если не на равных, то во всяком случае и не в положении побежденного. «Перемирие. Только перемирие, в процессе которого нужно достичь договоренности с Гитлером о независимости Бельгии», — внушал себе Леопольд, нетерпеливо ожидая возвращение генерала де Руссо.

Была полночь. В кабинете Леопольда, освещенном единственной свечой, вставленной в горлышко пустой бутылки, стоял полумрак. Леопольд нервничал. По привычке заложив руки за спину и опустив голову, медленными шагами ходил он по кабинету. Тень от его фигуры мрачно падала на стены, на портреты чьих-то воинственных предков в золоченных рамах, на теперь уже ненужную оперативную карту фронта, одним краем небрежно свисавшую со стола до самого пола. За стенами замка по-весеннему напористо шумел дождь. Свет ослепительных молний блекло проникал в кабинет через маскировочные портьеры на окнах. На душе Леопольда было тоскливо, неспокойно. И до одури мрачная картина кабинета, и ненастная погода, и томительное ожидание возвращения генерала де Руссо действовали на него угнетающе. Отрешенным взглядом скользил он по богато обставленному кабинету, но ничего не замечал, разве только полевой телефон, стоявший на столе рядом со свечей. С замиранием сердца задерживался он у аппарата, ожидая звонок начальника штаба с сообщением о де Руссо, но такого звонка не было и это еще больше терзало его душу.

Не выдерживая, время от времени, он сам звонил начальнику штаба и, получив стереотипный участливо-вежливый ответ «Ваше величество, сведений о генерале де Руссо не поступало» успокоения не находил. Но вот, наконец, раздался долгожданный звонок и он поспешно поднял трубку.

— Ваше величество, — докладывал начальник штаба, — генерал де Руссо благополучно пересек линию фронта и направился к нам на командный пункт.

— Благодарю вас, мой генерал, — ответил Леопольд, положил трубку и полной грудью вдохнул застоявшийся воздух кабинета, густо пахнущий стеарином оплывшей свечи и копотью. Затем снял френч, небрежно бросил его на спинку стула и почувствовал облегчение, будто освободился от непосильной тяжести.

Минуту спустя, подошел к оперативной карте и смотрел на нее, не решаясь, что делать. Преодолев нерешительность, взял ее за край, свисавший со стола, резко завернул, скатывая в рулон. На пол свалились разноцветные карандаши, командирские линейки, которыми на карте работали штабные офицеры, печально подумал: «Вот и все».

В просторной приемной, точно также, как и в кабинете короля, горела всего одна свеча. Ее печальный свет падал на мрачные лица генералов, офицеров — представителей частей, в спешном порядке вызванных на командный пункт армии. Ощущалась жалкая подавленность, словно присутствующие были собраны на похороны и в тягостной тишине ожидали время выноса тела покойника. Изредка слышался шепот, в котором отчетливо угадывалось: «Де Руссо» «Капитуляция». К этим, обладавшим магическим воздействием словам, прислушивались все, ибо они составляли то главное, ради чего их пригласил король.

— Господа. А, господа, — робко раздалось в тишине с чувством глубокой тревоги. Из полумрака приемной к столу, ближе к свету, подошел высокий генерал с худым, длинным лицом, страдальческим взглядом. — А что если немцы взяли в плен генерала де Руссо? А, господа?