Читаем О себе (сборник) полностью

Первый мундир (спокойно). На третий допрос они приходили изменившимися. Оказывалось: геройство — это долго… это грязь… холод… и главное — неизвестность. И еще: они видели перед собой не врагов… тут им было бы все понятно… а вчерашних отцов-командиров. И вот тогда мы начали на них кричать. Нет, как просто устроен человек. Вскоре они уже меня не презирали… Нет, смотрю — ловят… ловят взгляд… точнее, мягкость в глазах… и радуются, коли находят… то есть признают, да-с, признают во мне отца-командира! Тогда мы их через разочек и погладим: весточку от семей или еще что передадим, а потом опять… крик! Крик, вопль! И тут-то и начиналась в них подмена. Они приходили к нам с естественной верой, что трусость — это выдать друзей… Мы же заставляли их уверовать, что трусость — это не подчиниться своим командирам (а они ведь уже признали нас командирами!). То есть трусость — это испугаться выдать друзей. И самое смешное: мы им даже избавление не обещали за это! Они сами хотели прочесть в наших глазах: выдашь — и весь этот ужас минет, канет, как дурной сон… И разум их начинал мутиться — усталое тело кричало: уступи… И тут достаточно было сказать: «Другой выдал», — и они выдавали!

Мундир Государя. Но это мои лакеи добивались падения… а мне хотелось светлого падения… падения, которое падавшему казалось бы очищением… И вот поэтому после криков, допросов… появлялся я… тот, на которого они подняли руку, помазанник Божий… Я глядел на них со всепрощением… И они, измученные… с радостью готовы были видеть во мне добро… И они рассказывали мне все… испытывая подъем, как при молитве… Ибо им, героям, не хотелось падать… а хотелось сохранить то духовное, что вело их на площадь… И я им в этом помогал. И тогда они в благодарность, светло, могли мне рассказать всю правду — то есть выдать!

Первый мундир. И тут их до конца ломали!.. Сразу после просветления их вели на очную ставку… К ним вводили товарищей… И они видели лица тех, кого только что предали… и так светло! И они понимали, что пали, и им уже было все равно. Так уличили Муравьева, а тот — Шаховского, а Шаховской — Рылеева, а Рылеев — Каховского… Хотя, не скрою, были загадки. Одна тебе особенно интересна. Например, полковник Пестель — злодей во всей силе слова этого, без малейшего раскаяния на челе, — отчего он выдал многих и, в частности, тебя? Он выдал куда больше, чем мы его спрашивали!

Лунин. Это его ошибка! Его ошибка была в том, что он считал… что имеет дело с людьми здравомыслящими! Хотя бы немного думавшими о стране!.. Он решил, что, если раскрыть вам заговор во всей его силе, вы должны ужаснуться и первым делом подумать: отчего так?., в чем существо требований?.. Он ошибся: вы всего лишь свора псов, обезумевших при виде крови! (Вопит.) Проклятие! Проклятие!

Первый мундир. Как странно, Лунин… Но у этого гениальнейшего человека были высокие мотивы, приводившие, однако…

Лунин. Замолчи! Замолчи!

Мундир. Я часто думаю… о том же… о чем думаешь часто и ты… А если бы сей муж одержал верх?

Лунин. Черт! Черт! Черт!.. Вы повесили его! Вы! Вы! И по камере нельзя ходить… его ноги свисают с потолка… и бьют по голове! Проклятие!..

Он останавливается.

Первый мундир. Ну полно… полно, Лунин. Итак, я много раз допрашивал тебя по прибытии в Петропавловскую крепость. (Продолжается допрос.) «Вот список четырнадцати мятежников, заключенных в крепость. Возьмите, Лунин, перо, бумагу и добавьте к этому списку новые имена, вам известные…»

Лунин. «С удовольствием». (Пишет.) Прошу, граф.

Первый мундир. «Послушайте, Лунин, но вы переписали мои же четырнадцать фамилий».

Лунин. «Именно так».

Первый мундир. «Но это я вам их назвал».

Лунин. «А я вам их повторил… и больше добавить ничего не могу… ибо добавить больше — это значит изменить родству и, что еще важнее… совести, граф. А если вы впредь пожелаете разговаривать со мной в эдаком тоне, то кандалами… невзначай…»

Первый мундир. Да, ты был из немногих, не выдавших никого… Ну, это только на допросах ты храбр был… Мне донесли, что на прогулке и в камере часто твои глаза наполнялись слезами… и выражение черной меланхолии…

Лунин. Я любил! И отдал сразу после бала… Суд после бала!

Первый мундир. Не то, Лунин. Или не только то.

Второй мундир. Я встретил вас на лестнице, когда меня вели на прогулку… Вы сами подошли ко мне и затеяли беседу.

Лунин. Да, тотчас, как я очутился среди них… Я начал поддерживать их дух… И когда я увидел этого мальчика с опухшими от слез глазами…

Второй мундир. Вы рассказали мне, как могли бежать и не бежали… и как никого не выдали на допросах…

Лунин (Ей). Он слушал меня с недоверием… А потом вдруг я увидел злобу! Да, злобу!