Читаем О, Путник! полностью

Живут аборигены в каком-то своём маленьком мирке, по непонятным причинам отрезанном от всего остального мира. Живут и живут: дружат и враждуют, любят и ненавидят, радуются и страдают, веселятся и грустят, философствуют и сходят с ума, едят и пьют, строят и разрушают, воюют и мирятся. Всё как у всех во все времена. Острова, Острова… Где же я нахожусь, в какой точке Земли, в каком её историческом периоде развития, если это действительно Земля? А если всё-таки не Земля, то что?

Мысли мои потеряли первоначальную стройность и ясность. Хаос, отчаяние, злость и безнадежность захлестнули мой разум. Надо побыть наедине с самим собою, осмыслить и переварить новые знания, вернее, всплывшие в памяти воспоминания. «Познание рождает печаль»… Божё мой, какая всё-таки это великая и мудрая мысль! Я только сейчас понял и до конца осознал всю её глубину! Ладно, пора возвращаться в действительность! Я встряхнул головой, легко поднялся с кресла, всей грудью вдохнул солёный и холодный ветер, замышляющий шторм.

— Что-то вы все темните, господа, искусно и не очень уводите меня от основной темы. Нехорошо, нехорошо! — возмутился я. — Где же всё таки ПОЭТ, чёрт возьми!?

Все молчали, скорбно и печально. У меня засосало под ложечкой, сердце гулко и быстро забилось, стало как-то зябко и нехорошо. Ветер закончил насиловать небо и принялся за паруса, отчего они, в свою очередь, заставляли гнуться и скрипеть мачты. Серые облака хаотично и тяжело клубились над головой, стараясь как можно плотнее придавить корабли к свинцовым волнам.

— Сир, ПОЭТ исчез, — осторожно сказала ГРАФИНЯ.

— Как исчез? — удивился я. — Его вроде бы выловили из воды, вместе с ПОСОХОМ.

— Выловили-то, выловили, поместили в отдельную каюту, приставили матроса для обслуживания и Гвардейца для охраны, как Вы давеча приказали, а наш герой взял, да исчез! Испарился в воздухе, Сир, — мрачно произнёс ШЕВАЛЬЕ. — Ищем… Я поднял на ноги всех, прежде всего своих агентов. Стараемся изо всех сил.

— Что с его бумагами?

— Какие бумаги вы имеете виду, Государь?

— Любые бумаги, таинственный вы наш! — я начал закипать и это не могло привести ни к чему хорошему. — А главным образом меня интересует Летопись! Где Летопись!? Где Имперский Цитатник!?

— Каюта абсолютно пуста, Сир, — ШЕВАЛЬЕ стал слегка заикаться.

— Как это — абсолютно пуста? Что, из неё вынесли даже мебель?

— Государь, я не то имел в виду. В каюте нет никаких бумаг.

— Вообще никаких? А что говорят охранники?

— Сир, они в полном недоумении. ПОЭТ словно испарился. Ничего не могут понять! Ни у кого нет никаких более-менее внятных объяснений произошедшего события.

Я прошёлся по палубе, сосчитал до десяти, стараясь справиться с охватившим меня волнением.

— Сударь, вы помните один наш очень серьёзный разговор, который имел место быть совсем недавно?

— Конечно, Государь, — напрягся и побагровел юноша.

— О чём шла речь? — глухо спросил я.

— О верности и недопущении серьёзных ошибок впредь, Сир.

— Как вы считаете, — похищение Придворного Летописца и Поэта тайными врагами на глазах сотни ваших агентов и тысяч моряков и воинов является вашей серьёзной ошибкой? — я впился пронизывающим и горящим взглядом в ШЕВАЛЬЕ.

— Это моя серьёзная ошибка, Сир. Признаю!

— Ваше Величество, но ещё не всё ясно, — осторожно попыталась прервать наш диалог ГРАФИНЯ. — ПОЭТ мог где-то заснуть, в трюме или в какой-нибудь шлюпке, просто удалиться от суеты, помечтать, подумать. Вы же его знаете. Он мог…

Я скрипнул зубами и так посмотрел на девушку, что она сразу же прикусила губку и осторожно отошла в сторону.

— Как вы считаете, похищение рукописей Придворного Летописца и Поэта, в частности, Летописи и Имперского Цитатника, является чрезвычайным происшествием и вашим вопиющим упущением? — продолжил я.

— Да, Сир, — ответил юноша дрожащим голосом.

— Как вы считаете, правильно бы я поступил, если бы прямо сейчас и здесь разрубил бы вас на две части?

— Абсолютно правильно, Сир!

— Вы понимаете, что я действительно способен сделать это, разрубить вас на две половинки, которые потом бы раскромсал ещё на несколько фрагментов. И всё это произошло бы ещё до того, как первая капля крови упала бы на палубу?!

— Да, Сир, — голос ШЕВАЛЬЕ был еле слышан.

— Прекрасно, что вы всё понимаете. Хорошо, что вы помните наш недавний разговор. Я своё слово умею держать!

— Я знаю, Сир.

— Так вот, если вы не найдёте ПОЭТА в течении суток, я повешу вас на рее этого прекрасного корабля на рассвете следующего дня, — пророкотал я. — На закате это будет, конечно же, выглядеть более эстетично, но на рассвете — назидательнее. Знаете, жизнь возрождается, продолжается, торжествует, и тут, — труп молодого человека, печально висящий на фоне светила, мощно и радостно встающего из туманного и ласкового моря. Ах, бедный, несчастный юноша, ещё не вкусивший всю полноту бытия! Чрезвычайно назидательно, поучительно, заставляет задуматься о судьбе, о превратностях земного пути, о верности долгу и чести!

— Сир! — негодующе воскликнула ГРАФИНЯ.