Читаем О любви полностью

Борис — свободный художник. Полузапрещенный. Один он проживет, но с гремучим прицепом из двух семей…

Марианна могла бы выбросить свои бредни о кино, заняться фарцовкой, как половина ее подруг. Она могла бы сама добывать деньги, но во что превратится ее жизнь…

Марианна молчала о беременности. Решила так: скажет, когда уже некуда будет деться. Ковалев спросит: «Ты что, беременна?» Она ответит легким голосом: «Да. А что?»

Такое время настало. Однажды утром, увидев ее круглый живот, Ковалев спросил:

— Ты что, беременна?

— Да, — сказала Маруся легким голосом. — А что?

Ковалев приехал на работу, закрылся у себя в кабинете и позвонил Борису Мещерскому. Попросил о встрече.

— Я могу подъехать к вам в больницу, — отозвался Борис.

— Нет.

— Тогда заходите в мастерскую, — пригласил Борис.

— Мы встретимся на нейтральной территории.

Они встретились у памятника Пушкину и разговаривали четыре минуты.

— Какие у вас планы? — коротко спросил Ковалев.

— Это зависит от Марианны, — ответил Мещерский. Он держался очень спокойно, с внутренним достоинством. Вел себя не как воришка, которого застукали, а как хозяин, который взял свое.

— Я прошу вас не забирать у меня жену, — сухо сказал Ковалев. — Я уважаю вас и ваше чувство и поэтому не приказываю, а прошу. Я готов вам отдать свою новую машину.

— При чем тут машина? — удивился Борис.

— Абсолютно ни при чем. Просто на машине вам будет удобнее передвигаться. До свидания.

Ковалев ушел, а Борис остался стоять. Он был раздавлен.

— Бери! — взмахнула руками Марианна. — Он себе еще купит.

— Но что это такое? Он дает мне отступного? Это что, сделка?

— Пусть все останется, как было, — спокойно и трезво предложила Марианна. — Крики и пеленки у Ковалева, а мастерская — для любви и творчества. Ты же не хочешь, чтобы среди твоих картин вопил младенец, висели пеленки, а ты бы был зеленого цвета от бессонных ночей.

Борис молчал. Такой период уже был в его жизни, когда родилась дочь. Рождение нового человека — большое счастье, но прежде всего — это большой труд.

Все осталось, как есть. Ковалев — на месте. Маруся — при Ковалеве. А та часть, которая звалась Марианна, — принадлежала Борису Мещерскому.

Борис машину не взял. На ней ездила Марианна.

— Все-таки ты — аристократ, — насмешливо заметила Марианна. — Мог бы и машиной пользоваться, и женой.

— Если говорить на твоем языке, я не хочу продешевить. Мое чувство дороже, чем машина. Оно бесценно. Или не стоит ничего.

— На моем языке? — насторожилась Марианна.

— На вашем. Твоем и твоего мужа. Он — страшный человек.

Борис услышал в себе неприязнь. Это было непозволительно. Его душа должна быть свободна от ненависти. Она должна быть чиста для работы.

Борис заканчивал свою картину. Странная была картина.

В небе самолет, как рыба в воздушном океане, внизу круглая земля, а в середине земли — человек, и из его глаз растут цветы.

Марианна долго смотрела на картину, потом спросила:

— Этот человек твой отец?

Борис долго не отвечал, потом проговорил:

— Когда Берию расстреливали, ему заткнули рот. У него от напряжения чуть не вылез глаз.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Наверное, когда человека расстреливают — ужасное, нечеловеческое напряжение.

Марианна поняла: он думает не о Берии, а о своем отце, о его последних секундах.

Борис стоял к ней спиной. Лицом к своей картине. Марианна подошла, прижалась животом, обняла его сиротливые плечи.

— Если будет мальчик, мы дадим ему имя твоего отца. Как его звали?

— Дмитрий…

— Значит, будет Дмитрий, Митя…

Но родилась девочка. Назвали Анной.

Ковалев принес ребенка из родильного дома и просто сошел с ума от любви. Он мог часами смотреть на крошечную девочку. Даже не хотел по утрам уходить на работу. Зачем куда-то выходить и что-то делать, когда главное — в доме. Вот он — клад. Настоящее сокровище. Нашли няньку, деревенскую деваху. Она выстраивала на голове прически — кому это надо, но ребенка обожала. Девочка была ни на кого не похожа. На себя. Сама по себе отдельная девочка.

Борис заходил несколько раз, смотрел на дочь, но ничего не чувствовал. Он не любил таких вот, совсем маленьких. Он любил постарше, когда можно общаться. А здесь что? Тю-тю-тю, гу-гу-гу… Как дикарь. Марианна, напротив, вся ушла, просто рухнула в тю-тю-тю и гу-гу-гу. Марианна любила ребенка до самозабвения, может быть, потому, что от любимого человека, а может, просто созрела для материнства. Ей исполнилось тридцать два года. Марианну потрясала зависимость ребенка. Вот возьми, урони на пол — и убьешь. Надо просто развести руки, и нет человека. Никто, конечно, не собирался развести руки, но какая хрупкость… Говорят, только что вылупившиеся птицы — уже летают, волки — уже охотятся, утки — уже плывут. И только человеческие детеныши — беспомощны. Что у них есть для защиты? Обаяние и слезы. Вот и вся защита: хорошенький…