Решающую роль сыграла позиция бывшего профессора истории, египетского премьер-министра Нукраши Паши, который с самого начала был против этой войны и согласился на нее лишь под сильным нажимом. Египетский король Фарук, который, вступая в войну, мечтал о молниеносной победе, был теперь глубоко разочарован ходом кампании, и поэтому Нукраши Паша получил наконец возможность высказать свое мнение.

— Мы увязли в войне, которую не следовало начинать, — заявил он. — Сейчас мы должны согласиться на предложение ООН о прекращении огня и за этот месяц улучшить состояние наших армий. Тогда мы, возможно, победим.

— Чепуха! — взорвался Аззам Паша. — Твоя армия стоит в двадцати пяти милях от Тель-Авива. Она побеждает, но ты хочешь передышки! По-твоему, евреи в это время будут сидеть сложа руки? Они сделают все, что смогут, и через месяц станут вдвое сильнее тебя!

Аззам Паша опасался, что для египетского премьер-министра прекращение огня — всего лишь удачный предлог вовсе выйти из войны. Разгорелся спор, но Нукраши Паша непоколебимо стоял на своем. Когда стало ясно, что продолжать войну хотят только сирийцы, а большинство проголосует за прекращение огня, Аззам Паша в ярости написал заявление об отставке с поста Секретаря Арабской лиги. Затем, поддавшись увешеваниям Нукраши Паши, он взял свое заявление обратно.

— Ну ладно, — сказал он, я останусь. Но знайте: арабский народ никогда не простит нам того, что мы намерены сделать.

45. Тост за живых

В ночь с 9 на 10 июня Хагана снова попыталась взять Латрун — до того, как вступит в силу соглашение о прекращении огня. И снова она потерпела неудачу: атака была отбита. На девятнадцать лет Латрунская долина останется в руках арабов.

Когда до Иерусалима дошли известия о третьем поражении Хаганы под Латруном, жителями овладело отчаяние. Тех продуктов, которые добровольцы из Тель-Авива каждую ночь приносили но тропе в Иудейских горах, не хватало, чтобы поддержать истощенных людей. Жителям грозила голодная смерть. Стали раздаваться голоса, требовавшие капитуляции. С каждым днем они усиливались. Особенно настаивали на капитуляции восточные евреи. Если бы в городе начался голодный бунт, это продемонстрировало бы арабам, насколько отчаянным является положение в Иерусалиме, и могло бы побудить их отказаться от перемирия, которое, по мнению Дова Иосефа, было для города единственным шансом на спасение.

Архитектор Дан Бен-Дор предложил увеличить нормы выдачи продуктов выходцам из восточных стран за счет остальных.

— Европейцы — народ более сознательный, — сказал Бен-Дор. — Они лучше понимают, как важно держаться до конца.

— Что? — вскипел Дов Иосеф. — Чтобы за свое малодушие они еще и премию получили? Никогда!

Шел двадцать шестой день непрерывных обстрелов, и отчаявшиеся жители надеялись теперь только на месячное перемирие, о котором договорился граф Бернадотт. Перемирие должно было вступить в силу на следующий день, в пятницу 11 июня, в десять часов утра. Но ликовать было рано. Граф Бернадотт уже дважды назначал день и час прекращения огня, и дважды оно срывалось.

В тридцати пяти километрах от кабинета Дова Иосефа, неподалеку от ущелья Баб-эль-Вад, по колдобинам, и рытвинам, ухабам и косогорьям переваливался джип; в нем, хватаясь за что только можно, тряслись двое американских корреспондентов; их немилосердно болтало и бросало во все стороны. Корреспонденты ехали по новой трассе, которую бульдозеры Дэвида Маркуса прогрызли в Иудейских горах. Эта поездка ознаменовала формальное открытие Бирманской дороги.

Дорогу открывали не потому, что она уже была готова. Отнюдь нет — тяжелые грузовики по ней по-прежнему не могли пройти.

Евреи решили оповестить мир о своей "дороге жизни" по сугубо политическим причинам. Провезя по ней иностранных корреспондентов, Израиль официально зафиксировал тот факт, что Бирманская дорога вступила в строй до начала прекращения огня и, следовательно, не подлежала юрисдикции Инспекторов ООН по надзору за соблюдением соглашения.

А в нескольких километрах от Бирманской дороги, возле церкви в христианской арабской деревне Абу-Гош, в этот вечер прозвучал винтовочный выстрел. Еврей-часовой на командном посту сил Хаганы, действующих между Иерусалимом и Баб-эль-Вадом, ринулся к закутанной в белое фигуре, в которую он только что стрелял. Дэвиду Маркусу не суждено было дожить до завершения строительства дороги. Первый генерал еврейского государства был мертв. Часовой принял Маркуса за араба — тот вышел из своей палатки помочиться, завернувшись в белую простыню.

В пятницу 11 июня в восемь часов утра в штабе Таля зазвонил телефон. Король Абдалла лично сообщал молодому майору, что в десять часов вступает в силу соглашение о прекращении огня.

— Ваше Величество! — застонал Таль. — Да как же я их удержу? Они чувствуют, что победа почти достигнута.

Именно потому, что Абдалла отлично понимал, как трудно будет Талю заставить своих людей и особенно ополченцев муфтия прекратить огонь, король лично позвонил ему по телефону.