Когда наступила ночь, единственными евреями, оставшимися в Старом городе, были сто пятьдесят три раненых, ожидавших врачебного осмотра и решения своей судьбы: кому из них будет позволено остаться в Иерусалиме и кому придется отправиться вслед за товарищами в лагерь для военнопленных?

Лежа на полу в темноте, Иехошуа Коэн вспомнил гимн, который он слышал в детстве. Он запел, сначала тихо, потом все громче. Другие раненые подхватили, и под высоким сводчатым потолком зазвучали слова:

— В огне и в крови пала Иудея, — пели они, — и в огне и в крови возродится она.

42. Спокойной ночи из Иерусалима!

Захватив Старый город, Абдалла Таль собирался ударить по Новому Иерусалиму. Однако, помня о потерях Легиона при штурме "Нотр-Дам", генерал Глабб отверг его план. Тогда Таль решил доконать евреев с помощью артиллерии. Расположив свои орудия на трех ключевых высотах вокруг Иерусалима — Шейх-Джаррахе, Неби Самуэле и Масличной горе, — Таль ежедневно обрушивал на новый город до ста пятидесяти снарядов. Этого было достаточно, чтобы жизнь иерусалимцев превратилась в сущий ад.

Против артиллерии у евреев не было защиты. Городским зданиям обстрелы мало вредили. В 1920 году сэр Роналд Сторс, губернатор Иерусалима, издал указ, согласно которому дома в городе разрешалось строить только из иерусалимского камня.

Но день за днем, по мере того, как арабские пушки обстреливали город, жертвы среди гражданского населения умножались; пропорционально к численности населения потери были в пять раз выше, чем потери лондонцев от немецких бомбардировок в самый тяжелый для Англии год Второй мировой войны.

Хагане нечего было противопоставить этим обстрелам: боеприпасов было катастрофически мало, артиллеристы обязаны были отчитываться за каждый выпущенный снаряд, пулеметчики не имели права открывать огонь без особого разрешения штаба, защитникам "Нотр-Дам" запрещалось стрелять по объектам, находящимся на расстоянии более тридцати метров.

Не хватало продовольствия и воды; нормы выдачи сведены до минимума. Иерусалимцы питались одной треской, запасы которой Дову Иосефу удалось загодя накопить на складах. Из-за обстрела доставка продуктов в магазины нередко задерживалась, и хлеб, в скудных количествах выдаваемый по карточкам, порой оказывался настолько черствым, что его приходилось прежде размачивать в воде, а потом уже есть.

Город был полон больных детей. В больницах, переполненных ранеными, для них не хватало коек. Запасы воды истощались.

Колокольчики, извещавшие о прибытии водовоза, казались иерусалимцам райской музыкой. Не хватало бензина для мусорных машин, и отбросы гнили под солнцем, а сжигать их было опасно из-за арабского обстрела. Не хватало медикаментов. В больницах, рассчитанных на пятьдесят — шестьдесят коек, лежало по триста — четыреста больных и раненых. Шатаясь от голода, профессор Эдуард Джозеф и его ассистенты делали больше двадцати операций в сутки; они работали двадцать четыре часа подряд, потом восемь часов спали и снова приступали к работе. Сигареты исчезли совсем.

Их не было даже у Шалтиэля — заядлого курильщика. Как-то его адъютант Иешурун Шифф нашел на улице бесценное сокровище — три окурка. Он прибежал к Шалтиэлю. Счастливые, они вытряхнули табак на бумагу и свернули одну самокрутку, которую курили по очереди.

Но при всем этом город старался поддерживать нормальную жизнь. Радиостанция "Кол Иерушалаим" ("Голос Иерусалима"), перебравшись с улицы Королевы Мелисанды в район Рехавии, регулярно вела передачи на иврите, по-арабски, по-английски и по-французски. Оркестр иерусалимского радио в составе тридцати музыкантов продолжал давать свои традиционные концерты по вторникам — правда, теперь он играл не в студии, а на улице перед зданием радиостанции, поскольку электрического тока на трансляцию музыкальных передач не хватало. Каждый, кто не боялся обстрела, мог прийти и послушать музыку. Если обстрел усиливался, оркестранты и слушатели переходили в коридор студии, и там концерт продолжался при свечах.

Радиостанция поддерживала в жителях уверенность, что они выстоят. Изо дня в день спокойный голос диктора повторял привычную фразу: "Шалом ве-лайла тов м'Иерушалаим" — "доброй ночи из Иерусалима".

Туфик Абу Хода, премьер-министр Трансиордании, взял с письменного стола лист бумаги и с печальным видом протянул генералу Глаббу. Это была депеша из британского военного министерства. В ней указывалось, что правительство Его величества чрезвычайно обеспокоено происходящим в Палестине и считает нежелательным, чтобы кто-нибудь из подданных британской короны оказался в плену. Посему всех офицеров Арабского легиона, являющихся подданными Великобритании, надлежит немедленно перевести на восточный берег Иордана.

— Разве так поступают союзники? — с горечью сказал Абу Хода.

Одним росчерком пера Лондон лишил генерала Глабба более двух третей его офицеров, благодаря которым Арабский легион был столь эффективной военной силой. Но — мало того — через несколько часов пришло еще более скверное известие: