Да, так и есть. Эпоха, которая кончилась в США чуть ли не на полвека раньше, кончилась у нас со смертью Брэдбери. Потому что мы так и продолжали узнавать друг друга по фразам из Шекли и Саймака, отсылкам к «451 по Фаренгейту» (кто-то из моих ЖЖ-друзей написал, что когда он говорит друзьям номер своей квартиры — 451, они запоминают его с ходу). Филип Дик, Вернор Виндж, Уильям Гибсон (представители «новой волны») частью нашего культурного кода так и не стали. Не стали частью кода (хотя вполне читаемы и почитаемы в «узких кругах») и совсем уж современные Нил Гейман, Дэн Симмонс, Нил Стивенсон или Питер Уоттс. Ближе всего к этой роли, пожалуй, подошел англичанин Терри Пратчетт с его «плоскомирским» циклом. Очень популярный у себя на родине, он чуть ли не единственный может претендовать у нас на роль универсального культурного клея, поставщика системы универсальных опознавательных кодов (во многом благодаря любовно выполненным переводам — перевод здесь вообще играет ключевую роль).

А как же «наши»?

Ни Акунин, ни Глуховский не подошли для «культурного клея». Разве что  Пелевин, но и тот лишь до какой-то степени. Он оказался как бы одновременно массовым и элитарным, но все же, боюсь, недостаточно массовым. Ту роль, которую для широких слоев интеллигенции играли, скажем, Стругацкие, ни одному из действующих фантастов пока сыграть не удалось. Хотя вроде бы Михаил Успенский или Евгений Лукин, с их склонностью к парадоксам, с их афористичностью, ненавязчивой, но достаточно острой социальностью и стильным письмом, вполне могли бы занять пустующее место. Почему не заняли?

Возможно, потому, что социальные страты, растаскивающие любимые книги на культурные коды, расслоились, съежились и стали социальными нишами: для каждой существует свой набор кодов и он не совпадает с набором соседей. Брэдбери и его команда ведь «работали» как по вертикали (возрастной — два-три поколения, социальной — студент и его профессор, кочегар и главный бухгалтер), так и по горизонтали (инженер, программист, писатель, геолог, художник, фарцовщик, балерина, директор гастронома и т. п.).

На какое-то время (начало 90-х) роль такого культурно-социального клея удивительным образом играла телевизионная реклама, бывшая тогда в новинку и потому, как все новое, привлекательная, да еще и лапидарная, афористичная («Просто добавь воды!», «С точностью до миллиметра!», «До первой звезды нельзя!», «А мужики-то и не знают!», «Надо чаще встречаться!»). Интеллектуалы, что бы мы под этим словом ни понимали, цитировали ее достаточно охотно, поскольку эти отсылки как бы подразумевали ироническое отношение и собственно к рекламе, и к ее предмету. Потом и это закончилось. Отчасти потому, что за этими фразами ничего не стояло, кроме бренда и короткого плоского сюжета.  К тому же реклама взяла на себя не столько роль книги-феромона, сколько сугубо нашего, отечественного фильма-феромона, потеснив «Семен Семеныч!» или «Открой личико!».

Сейчас, пожалуй, формирование культурного кода перешло к сериалам. Причины опять же понятны — визуально-аудиальное потихоньку вытесняет печатное слово (ну как тут не вспомнить те же «451 по Фаренгейту» с их кривляющимися по телестенам «родственниками»!), к тому же за последнее время появилось несколько сериалов, достаточно умных и парадоксальных, чтобы ими баловались интеллектуалы, и достаточно универсальных, общечеловеческих, чтобы трогать остальных. Ну, например, «Доктор Хаус» с его «Все врут!».

Можно назвать, наверное, еще несколько таких, в принципе пригодных на роль универсального культурного клея.

Но наших среди них не будет.

Книги

Василий Аксенов. Звездный билет. М., “Эксмо”, 2012, 288 стр., 5100 экз.

Василий Аксенов.Коллеги. М., “Эксмо”, 2012, 320 стр., 4100 экз.

Культовая молодежная проза 60-х годов, бывшая явлением не только новой русской литературы, но и явлением общественным, связанным с конфликтом поколений — и эстетическим и идеологическим.

Дина Гатина. Безбашенный костлявый слон. М., “Новое литературное обозрение”, 2012, 144 стр., 1000 экз.