Читаем Новый Мир ( № 8 2012) полностью

Так-то оно вроде бы и так, да только есть в повести один эпизод, который заставляет усомниться в этом безразличии героя. Когда на дискуссии по поводу Варяжской церкви после выступления Станислава Бирского настала очередь взять слово Ростиславу Михайловичу, какая мысль промелькнула в его голове? Ситуация опасна, чревата неприятностями, кто знает, не стоят ли за выступлением Бирского «директивные решения правительства и партии»? И он выступает соответствующим образом — мы помним, в каком ключе… Выходит, не такой уж он аполитичный простак, этот профессор, знает, откуда, куда и какой ветер дует, что в тогдашних (и не только в тогдашних) условиях служило главным критерием политической зрелости. Как повернется и чем закончится дело о Варяжской церкви, ради которого он и командирован в город на Днепре, с чем останутся местные защитники памятника — эти вопросы Ростислава Михайловича не заботят, они просто не приходят ему в голову.

Спрашивается, это ли не чистейшей воды предательство? Причем двойное — предана память автора Варяжской церкви Степана Линника, того, кого герой называет своим учителем, и преданы последние надежды тех пылких, но беззащитных и беспомощных энтузиастов, которые так много связывали с его, Ростислава Михайловича, приездом. В некоторых комментариях к повести «Без почвы» высказывается предположение, что Ростислава Михайловича ожидает трагическая судьба, такая же, как Бирского, как многих защитников Варяжской церкви, как саму эту церковь… Не думаю, что для этого есть основания. Такие, как Ростислав Михайлович, не тонут в пучине политических бурь, их верные спасательные средства — моральный релятивизм, циничное равнодушие, готовность и умение если не изменяться, то изменять.

От дальнейших комментариев и выводов относительно проблемы «автор и герой» я воздержусь, оставляю читателю всплывающие в сознании сопоставления и параллели…

«Без почвы» — повесть пограничья, по крайне мере в двух смыслах этого понятия.

Пограничья историко-литературного; написанная на советском «материке», опубликованная, по сути, за его пределами, в условиях вражеской оккупации, изданная в эмиграции, она отмечена чертами изначальной двойственности, предполагающей рассмотрение ее в контексте «литературного зарубежья» и одновременно как факта украинской литературы ХХ века в целом.

Пограничья нравственно-психологического, отражающего экзистенциальную драму художника, его личности и судьбы, — драму «двух душ», «множественности биографий», мучительной и трагической ситуации Выбора.