Читаем Новый Мир ( № 7 2012) полностью

А я, когда речь заходит опоэзииЛидии Чуковской, всегда бережно декламирую наизусть ее посвящение расстрелянному мужу, написанное через десять лет после его казни. Написанное той самой «герценовкой до мозга костей», которая полагала себя неверующей (примечательным образом фонарей на мосту начинается и повесть «Спуск под воду»):

В один прекрасный день я все долги отдам,

Все письма напишу, на все звонки отвечу,

Все дыры зачиню и все работы сдам —

И медленно пойду к тебе навстречу.

Там будет мост — дорога из дорог, —

Цветущая большими фонарями.

И на перилах снег. И кто б подумать мог?

Зима и тишина и звездный хор над нами!

Л и д и я   Ч у к о в с к а я. Избранное. «Былое и думы» Герцена; Декабристы — исследователи Сибири; Н. Н. Миклухо-Маклай; Мои чужие мысли; Статьи.  М., «Время», 2011, 576 стр. («Собрание сочинений Лидии Чуковской»).

А в этот сборник в основном вошли произведения[7], опубликованные в СССР в ту пору, когда в официальной справке об авторе могло быть написано: «Чуковская Лидия Корнеевна, советский писатель» и т. д. Кстати, она, как и отец, не выносила канцеляристского переноса фамилии вперед имени.

Два нехитрых соображения посетили меня, когда я читал эту исследовательскую и документальную публицистику. Небольшие книжечки 1950-х о декабристах и  Маклае (обе вышли в «специальных» географических издательствах) и емкое «признание в любви» главному произведению Александра Герцена (1966) — феноменально, пугающе актуальны. Конечно, время, в которое все это писалось, наложило свой отсвет, но горячее, выношенное чувство автора к своим героям — перевешивает. Это книги о людях, которые упрямо, ценою собственного благополучия, обретали, искали внутреннюю свободу только для того, чтобы сделать свободнее других.  О тех, кто деятельно любил свое отечество, любил его как живое существо, как отца и мать, кто брал на себя ответственность за его будущее. И ради этого не покладая рук они работали, в какие бы чудовищные условия их ни поставили тот или иной житейский выбор и судьба. Читаешь и думаешь: неужели такие были?

И еще это — забытый критический метод, близкий тому, что годами разрабатывал — на ощупь — ее отец: читая чужое письмо, вглядываясь в формальные подходы и рычаги, в ремесло, — воссоздавать душу другого человека и «душу» его творения.