Писатель-фантаст всемогущ. Он может придумать все, что угодно. Но его задача состоит в том, чтобы разумно выстроить самоограничения. Лем в своих книгах опирается на научное знание, которое он пытается прогностически и гипотетически продлить в будущее. Он свободен, но законы природы для него нерушимы. Это его язык. Поэтому Лем, может быть, даже более ученый, чем писатель.

Проблема контакта могла решаться и продумываться только на рациональных моделях, подобных тем, что строит Лем. Мы не встретили до сих пор инопланетян, и компьютеры наши далеки от «порога разумного» — то есть от уровня самостоятельного мышления.

Лем демонстрирует с удивительной ненавязчивостью то, что наука, кроме того, что она эффективна, кроме того, что мы многим ей обязаны, — она еще и красива — единственной, только ей присущей экономичной красотой. Именно наука — главный герой и источник вдохновения и воображения Лема.

«Антироману хотелось взять за образец математику: она ведь тоже не создает ничего реального! Верно, но математика не лжет, поскольку делает только то, что должна. Она действует под давлением необходимости, не выдуманной от нечего делать: метод ей задан; поэтому открытия математиков истинны и поэтому столь же истинно их потрясение, когда метод приводит их к противоречиям. Писатель, поскольку его не понуждает такая необходимость — поскольку он так свободен, — всего лишь заключает с читателем свои тайные соглашения; он уговаривает читателя предположить… поверить… принять за чистую монету… но все это игра, а не та чудесная несвобода, в которой произрастает математика. Полная свобода оборачивается полным параличом литературы».

То, что «антироману хотелось», Лему во многом удалось в таком непрестижном и вроде бы неглубоком, развлекательном жанре, как научная фантастика. Но, видимо, этот путь оказался не слишком длинным. Та романтика познания, которая питала лемовскую прозу, постепенно уходит (или уже ушла). То ли познание становится слишком сложным, а результаты его неочевидными и неоднозначными, то ли новым писателям не хватает лемовской глубины и свободы в понимании современной науки, чтобы обыграть их и представить в захватывающем свете воображения. Но скорее всего дело именно в том, что кризис рациональности разрушил саму научную фантастику как жанр и ее сменила игровая рациональность фэнтези — гораздо более простая и нетребовательная.

Воображение, органично сочетающее в себе творческую свободу и рациональное обоснование, — это признак великих ученых и мыслителей. Но у них ударение все-таки придется на рацио. За единственным, может быть, исключением — Станислав Лем. Он — сказочник рационального, математически выверенного пространства. В этом его сила и в этом его мудрость. Мудрость самоограничения.

Его книги остаются с нами, несмотря на тот безжалостный приговор литературе, который он выносит в «Абсолютной пустоте». Литература, которая опровергает литературу, литература, которая отрицает собственное существование и тем не менее остается живым и захватывающим чтением для новых и новых поколений читателей. Это один из тех смешных и горьких лемовских парадоксов, мастером которых он был всегда.

Книжная полка Дмитрия Быкова

+9

Дмитрий Горчев. Сволочи. Рассказы. СПб., «Амфора», 2002, 250 стр. (Из книг Макса Фрая).

Макс Фрай, на мой вкус, плох, но выбор его хорош. Когда-то алма-атинский, а с некоторых пор петербургский прозаик и художник Дмитрий Горчев, один из самых популярных авторов Русского литературного Интернета, обладает чрезвычайно заразительной литературной манерой. Так и хочется подражать его Чернушным Рассказам, в которых имена собственные почти сплошь пишутся с маленькой буквы, а Высокие и Святые Понятия — с большой; выбор понятий не случаен — Изверги, Дохлая Кошка, Коммунисты, Бандиты, Писатели.

Горчев — Настоящий Писатель, и не только потому, что его весело и интересно читать (а рассказы у него короткие, без напряга для читателя), но и потому, что он все проговаривает вслух. В том числе и то, о чем многие боятся даже подумать. Поэтому молодежь так любит цитировать горчевские афоризмы. Например: «Проблема в том, что где-то на четырнадцатом расставании навеки вам самому будет крайне сложно поверить в серьезность происходящего». Или: «Если Предмет Любви по легкомыслию пустит влюбленного хотя бы на пять сантиметров внутрь, он тут же там располагается, как маршал Рокоссовский в немецком городе, вводит комендантский час и расстрел на месте, берет под контроль внутреннюю секрецию и месячный цикл. Зато когда влюбленного оттуда прогоняют, он немедленно режет вены и выпрыгивает в окошко. Звонит через два часа в жопу пьяный и посылает на. Через две минуты опять звонит, просит прощения и плачет».