Читаем Новый Мир ( № 4 2011) полностью

Мы живем в пространстве, насыщенном мифологемами. В первом государстве рабочих и крестьян, в самой читающей стране мира, на родине “черного золота” и “кровавой гэбни”. Большая часть этих мифологем была во время оно “спущена сверху”, просеяна сквозь сито городского фольклора, присвоена и адаптирована обыденным сознанием. Этот процесс никогда не прекращался: так же как маркерами хрущевской эпохи стали “кукуруза”, “спутник” и “Гагарин”, а горбачевской — “перестройка”, “гласность” и “Чернобыль”, наше время войдет в историю (да что там, уже вошло) благодаря “инновациям” и “нанотехнологиям”. При этом мы не просто наблюдаем со стороны за взаимодействием противоречивых мифов, но живем внутри спутанного клубка, который они образуют, в самой пульсирующей сердцевине. Когда невнятную мантру “инновации-нанотехнологии” приходится слышать по десять раз на дню, в утренних новостях от сотрудника МЧС, а в вечерних — от дизайнера модной одежды, неотвратимо понимаешь: это симптом.

Для писателей, в той или иной степени принявших постмодернистский дискурс, будь то Павел Пепперштейн, Виктор Пелевин, Владимир Сорокин или порядком недооцененные Белобров с Поповым, работа с мифологемами — дело привычное, обыденное, повседневная рутина. В “жанровом гетто” к этой материи относятся гораздо осторожнее, даже с некоторым пиететом — то ли по старой привычке, то ли в силу ложной солидарности с читателем, простодушно принимающим духоподъемную риторику госчиновников за чистую монету. Случай Олега Дивова для нашей литературы не то чтобы уникален, но не слишком типичен. С одной стороны, писатель, очевидно, чувствует всю иронию ситуации, вымороченность, искусственность сляпанных на живую нитку големов, среди которых нам приходится жить. Однако богатый опыт работы в сфере пиара научил его даже самый безумный концепт преподносить с серьезным, торжественным выражением лица. Эта амбивалентность и привлекает и отталкивает — в зависимости от личной интерпретации конкретных текстов, как это было с романом “Выбраковка”, где одни увидели апологию государственного террора, другие — образцовую антиутопию нового образца, а третьи — воплощение потаенных чаяний.