Читаем Новый Мир ( № 2 2013) полностью

Но дело даже не в том, что мы потеряли человека и учителя. Мы потеряли  Легенду. В первую очередь он был для нас «братом Стругацким» — пока он был жив, писатель по имени «Братья Стругацкие» был с нами.

(Тут добавлю в скобках, что сотворчество — процесс загадочный и химический, кто тут катализатор, кто материя, кто душа, кто тело и всегда ли эти роли закрепляются в тандеме жестко — все это на самом деле неустановимо, и тот, кто пытается вычислить долю участия того или иного соавтора, принизив при том роль другого, ни черта на самом деле в механизмах творчества не смыслит.)

Когда на следующий день после смерти Бориса Натановича Стругацкого мне позвонили с радио «Свобода» и я сказала все, что в таких случаях положено (при этом утирая слезы, но по радио этого не видно), то Андрей Шарый (я уже как-то беседовала с ним, он ведет материалы по фантастике и прогностике) спросил, помимо всего прочего, были ли Стругацкие так же популярны на Западе, были ли властителями дум там? Я ответила что-то вроде того, что, мол, на Западе традиция фантастики не прерывалась идеологическим давлением и указами сверху, тогда как у нас ее раскатали по бревнышку (почти все журналы, где печаталась фантастика, закрыли в конце 20-х, были и другие причины), и потому именно у нас появление свободной и раскованной прозы Стругацких, вновь вернувших фантастику влитературу, восприняли как сенсацию, и дальше развивать эту тему не стала.

Не хотелось говорить, что на Западе Стругацкие, пиши они на английском, были бы просто хорошими писателями, равными среди первых, а не первыми среди равных. Ситуация гипотетическая, но вот другая, реальная — на Западе их хорошо переводили и хорошо принимали, но не ждали новых книг с таким трепетом и напряжением, как мы, и даже, казалось бы, близкий нам Станислав Лем отзывался о Стругацких доброжелательно, но без захлеба.

Ничего обидного в этом нет.

Избитый пример: если два имени — Толстой и Достоевский — проговариваются любым культурным западным человеком с уважением и даже без ошибок, то, скажем, на Пушкина реакция не столь однозначная, с некоторым оттенком недоумения, мол, да, знаем, что это ваше все, но у каждой культуры свои загадки.

Что-то ускользает, умирает при переводе.

Что-то работает в контексте, но вне контекста работать с той же мерой эффективности перестает.