Я стоял на платформе, двенадцатый вагон проезжал мимо. В тамбуре двенадцатого вагона стояли и курили Андрей и мой собеседник-ровесник. Они встретились. Я оказался тут ни при чём.

От Джанкоя до Феодосии я добрался местной электричкой, первой, утренней; забрал из поезда рюкзак. Игорь — тот самый, мой друг — и его жена Оля встретили меня недалеко от своего дома, сто лет с ними не виделись. Расцеловались.

Бубнёж и ор, оглушающе ясный крик и неясное бормотание про себя — вот два способа общения человека с миром. Кому-то кажется, что есть третий, но его нет, это просто бывает, что они смешиваются вместе. И тогда, конечно, и время и логика слегка деформируются. Потом-то, потом всё становится на свои места, как обычно, — но у тебя был момент и силы заклясть этот мир, вырвать себя из него, потрудиться. И ты потрудился. Нет, не безумие. Нет, не безумие. Зумие.

Старые письма

Синельников Михаил Исаакович родился в 1946 году в Ленинграде. Поэт, эссеист, переводчик. Автор двадцати двух стихотворных сборников, в том числе однотомника (2004), двухтомника (2006) и книги “Сто стихотворений” (2011). Много занимался темой воздействия мировых религий на русскую литературу. Составитель нескольких поэтических антологий. Живет в Москве.

             Фет

Россия строит броненосцы.

Державным солнцем обогрет

На обжигающем морозце

Ветхозаветно-хилый Фет.

Уж силы нет заправить полость,

Но сладко, хоть она долга,

Дорогой санной ехать в волость,

Глядеть, как блещут жемчуга.

О, сколько в радости страданья!

И, словно звон из-под дуги, —

Его стихи, его рыданья

Среди серебряной пурги.

             Старые письма

Памяти Зары

Как глубину забвенья

Копнув чемодан с перепиской,

Со дна добываю связку…

И не пойму одно:

Кто эти милые письма

О жизни такой неблизкой,

Такие пылкие письма

Писал мне и так давно?

Подпись замысловата,

И что у меня ещё есть?

Я не хранил конвертов,

И вот что значит склероз!

И всё же какая повесть,

Какая дивная повесть,

Какая давняя юность

Веет дыханьем роз!

Но вот приезжаю в город,

Где вихрями обметало

Память далекой смуты,

Берега полукольцо…

Вот прохожу с гостями

Аллеей мемориала

И на одном надгробье

Вдруг узнаю лицо.

             Армении

И в смертный час очами вновь окину

Тот страшный склон,

Где опрометью мчится ключ в долину

Из тьмы времен.

Вдруг воспарив и пробежав над бездной,

Как молодой,

Кусок надгробья моет он железной

Твоей водой.

Вот он упал на каменные ткани

Цветных порфир…

Гора Ковчега прячется в тумане,

Как древний мир.

И эти глыбы каменного града,

Гранитов рать,

Не надо восстанавливать, не надо

Их собирать!

Так сделал Бог, нагромоздив и скомкав…

И что сильней