Читаем Новый Мир ( № 1 2012) полностью

По существу же — из внимательных наблюдений над всем этим могла бы произрасти целая самостоятельная отрасль теории культуры — своего рода толкование (коллективных) сновидений. Предметом исследований и рефлексий в ней стали бы способы самовыражения культуры в характерных для нее образах будущего и возможного, которые, несомненно, всякий раз представляют собой слепки с ее текущего состояния и во множестве подробностей характеризуют именно его. Очень хочется уже что-нибудь об этом прочитать.

Н и к о л а й  К о п о с о в. Память строгого режима. История и политика в России. М., «Новое литературное обозрение», 2011, 320 стр. (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»).

Из всех мыслимых режимов (исторической) памяти историк Николай Копосов, директор исследований Хельсинки-Коллегиума в Хельсинкском университете, избирает для своего анализа «строгий»: тот, что осуществился в России в последние полтора десятилетия ХХ века и в первое десятилетие века XXI.

Автор прослеживает, как на протяжении этого, переломного для отечественного исторического самочувствия, времени менялось отношение к сталинской эпохе и к войне. Менялось оно не само по себе, а очень направленно: власть фактически формировала потребный ей образ прошлого — важный инструмент выделки новейшей «российской идеологии». В этом смысле — да, режим новой памяти оказался куда строже, чем хотелось бы, особенно — в 2000—2010 годах. Образ недавнего прошлого был массовому сознанию, по сути, продиктован — и в продиктованном виде довольно послушно усвоен. Общество, как выразился один из героев книги, «потеряло суверенитет в проработке своего прошлого». Сам Копосов выражается еще жестче: «…историческая память сегодняшнего общества носит искусственный, манипулятивный характер». Это диагноз.