Читаем Новый Мир ( № 1 2012) полностью

А вот те местные обитатели, что оказываются лишенными корней советскими мхами и лишайниками, изображены с куда меньшей симпатией, чем все эти бывшие немецкие колонисты, вынужденные забыть родной язык и обстоятельства своего рождения. С другой стороны, именно эти люди оказываются подлинными обитателями советской действительности — теми, кому «советская власть дала всё». К этому типу относится, например, соседка В. А., всегда готовая расширить свой сексуальный опыт и получающая от Фланёра следующую аттестацию: «Она не говорила, а неразумно лепетала раздельными словами, как глухая, обученная в малолетстве по методике Малиша. Роняла вокруг себя какие-то целлулоидные формулы-фонемы, не догадываясь об их смысле. Мне было очевидно, что она видела куда больше, чем понимала, но при этом была въедливо-приметливой и по-кошачьи хищной, будто готовилась к броску». Эта хищность и жадность до чужого (в том числе и тела) оказывается самой точной характеристикой этих «машин социалистического потребления» — наиболее активных по Кононову участников советской жизни, принадлежащих ей целиком и без остатка, ведь и у той соседки «все предметы <…> обихода имеют грубые тюремные клейма». Конечно, они заточены в этой действительности, но в то же время они — порождения этого заточения, советские недотыкомки, у некоторых из них можно обнаружить и вполне явные метки, недвусмысленно отсылающие к бесовской (или просто неполноценной?) природе, ведь, как заметил Фланёр, «у нее даже намека на клитор не было».

Но это всё элементы частной истории персонажей, а вот история общая присутствует в романе в достаточно парадоксальной форме — как цитаты из (реального) отрывного календаря с патриотической картинкой («Мужчина в халате держит некий музыкальный инструмент, словно сопло огнемета») и бессмысленным текстом, в принципе не способным никак связываться с действительностью. Такие фрагменты встречались и в романе «Нежный театр», но там они концентрировались лишь в одной из глав, не расползаясь по всей структуре романа; здесь же они позволяют чувствовать движение истории и ту обстановку, в которой оказались герои романа, может быть, более четко, чем пространные и переполненные эстетизмом наблюдения самого Фланёра (а ему положено наблюдать, так сказать, по роду занятий).