В общем-то, такой фрагмент действительно можно было бы встретить в каком-нибудь рассказе Гаврилова. И однако, приближаясь к поэзии, Гаврилов игнорирует те способы, которыми создается поэтический текст. У Георгия Адамовича есть интересное и в целом, кажется, верное замечание: стихотворение должно быть как аэроплан, чтобы тянуться по земле, а потом раз — и взлететь, пусть не высоко, но со всем грузом ответственности. Проза Гаврилова тоже взлетает, но скорее как ракета, а не как самолет. В лучших вещах своих Гаврилов очень быстро набирает высоту, а потом начинают отпадать ступени — первая ступень, вторая ступень, и итог: «На свете счастья нет, а есть покой и сало. А слово? Да, и слово, но после сала», — поэтическое глумление над поэзией, как очень точно сказал Игорь Гулин[4]. Дело не в том, что коммуникация по Гаврилову происходит только вокруг героя, но без его участия. Дело в том, что попытки сообщения, попытки коммуникации почти всегда в прозе Гаврилова обречены на провал, обречена на провал и коммуникация автора с читателем. Огромное поэтическое усилие всегда оканчивается ничем, и Гаврилов не спасает и не хочет никого спасти от этой пустоты. У читателя остается такое впечатление, что кто-то поднял его на огромную высоту и вдруг разжал ладонь.

Рассказы Гаврилова тем не менее оставляют впечатление стремительного полета. В повести ступени ракеты начинают отваливаться раньше, чем она успела взлететь: текст длится и длится, происходят какие-то события и разговоры, ни к чему не ведущие и ничем не оканчивающиеся, язык хорош, но читать только ради красот языка сложно даже Андрея Платонова.

Юрий УГОЛЬНИКОВ

[1]Центральная повесть сборника опубликована в журнале «Новый мир», 2011, № 9.

[2].

[3]А н а т о л и й  Г а в р и л о в. Услышал я голос. Пять рассказов. — «Новый мир», 2010, №5.

[4]И г о р ь  Г у л и н. Слово после сала. — .

В советском эротическом космосе

В СОВЕТСКОМ ЭРОТИЧЕСКОМ КОСМОСЕ

Н и к о л а й   К о н о н о в.  Фланёр. М., «Галеев-Галерея», 2011, 424 стр.