Читаем Новые мифы мегаполиса полностью

— Так, значит, Лизавета, монашка. Еще парень один, не знаю, как зовут. В автобусе его часто встречаю, который до платформы ходит. Потом… кто еще?

— А я вас как-то видела возле универсама, — сказала Лара. — С вами был мужчина — седой, с собакой. Он ведь тоже наш?

— Да, наш. Коля его зовут, Николай. — Баба Глаша нахмурилась, а я подумал про себя: чтоб я в семьдесят так краснел!

— Вы сможете с ним связаться? — спросил я.

— Смогу. Чего тут мочь-то. А зачем?

Я не ответил. Только зашагал быстрее.

— Еще старичок молодой, который рядом с контейнерами ночует, — вспомнила Лара. — То есть по виду он совсем старик, но когда «скорую» вызывали, оказалось, что ему то ли двадцать пять, то ли еще меньше.

— Этого помню, — сказал я. — И еще троих.

— Эй, Марк Шагал! — окликнула баба Глаша.

— Я не Марк, — машинально отозвался я.

— Так прекрати шагать. Зачем тебе эти люди?

— Сейчас, сейчас… — Я потер ладони. Мурашки побежали вдоль позвоночника — не от предчувствия сеанса, просто от восторга. Не «Список Шиндлера», конечно, но хоть на половинку Оскара мы навспоминали.

Я остановился и начал выворачивать карманы. Мятые бумажки падали на стол. Маловато, черт, маловато!

— Еще у меня в кошельке сто пятьдесят рублей. Надо? — спросила Лара.

Я кивнул.

— Да что ж ты творишь-то? — волновалась баба Глаша.

— Собираю на маршрутку, — признался я. — В машину мы не влезем, в метро нас не пустят. Ну или пустят, но не всех.

— Какое метро! Какую машину! — Она закатила глаза. — Куда ты собрался, малахольный?

— Пока не знаю, баб Глаш. То есть примерно представляю, но не до конца. Нужно, чтобы место было подальше от центра, но при этом чтобы все о нем знали. Например, смотровая площадка возле МГУ или…

— Парк «Сокольники», — подсказала Лара.

— Да. Только желательно, чтобы оно было в шаговой доступности от метро и еще чтобы там никого не удивила группа маргиналов.

— Кого? — переспросила старушка.

— Странных людей.

— А-а… — Она задумалась ненадолго и сказала: — Парк Победы. Поклонная гора.

Я чуть на месте не подпрыгнул от возбуждения.

— Баб Глаш! Можно я вас расцелую?

— Еще чего! — отмахнулась она и добавила строго: — Лариса, ты бы последила за мужем. Похоже, он у тебя совсем… того.

Я только рассмеялся, собирая мятые бумажки в одну кучку.

— Значит, нам нужна маршрутка, нам нужен водитель, нам нужно…

— Прямо сейчас? — спросила Лара.

— Нет, завтра. В субботу. В девять утра, — сходу определился я. — А прямо сейчас, милые дамы, мне нужна ваша помощь.

— Нужно будет много ходить? — догадалась жена и, дождавшись моего «Угу», сказала: — Хорошо. Тогда помоги мне зашнуровать кроссовки.

— Лара!

— Что? — Она лежала, забросив ноги на спинку кровати. Набегалась за день, бедняжка.

— Страницу и абзац, — взмолился я.

— Тридцать шесть и шесть.

Кажется, она снова сверялась с градусником.

Я раскрыл потрепанный томик и прочел:

«У меня нет ни тени художественного таланта. Я даже и языком-то владею плохо. Но это все-таки ничего: читай, добрейшая публика! прочтешь не без пользы. Истина — хорошая вещь: она вознаграждает недостатки писателя, который служит ей. Поэтому я скажу тебе: если б я не предупредил тебя, тебе, пожалуй, показалось бы, что повесть написана художественно, что у автора много поэтического таланта. Но я предупредил тебя, что таланта у меня нет, — ты и будешь знать теперь, что все достоинства повести даны ей только ее истинностью».

На сей раз в точку, подумал я. Ни капли художественного таланта, одна истинность. Да и истинность, положа руку на сердце, сомнительная.

Писателю хорошо. Когда у него что-то не ладится, он комкает один бумажный лист за другим и бросает их под стол. Я и этого не мог себе позволить. В условиях дефицита писчей бумаги я комкал несчастный листок, а через пару минут снова его разглаживал и перечитывал собственные каракули в надежде обнаружить в них новый смысл, новую истинность. Только откуда бы ей там взяться?

Бегать по городу было легче. Даже мотаться шесть раз в полном автобусе от железнодорожной платформы до метро и обратно в поисках парня, о котором говорила баба Глаша, было легче. Я разговаривал с людьми. Я был обаятелен и убедителен. И только сейчас, оставшись наедине с листком бумаги и авторучкой, признался себе, насколько я ни в чем не уверен. С чего я взял, что одиннадцать человек смогут то, чего не смог один? М-да, загадка!

— Я идиот, — пожаловался я вслух. — Я все-таки идиот. Причем пафосный. Почему мне так хочется начать со слова «Земляне»? Зачем мы вообще все это затеяли? Ни черта же не получится.

Лара молча погладила меня по спине. Жалко. Мне было бы легче, если бы она возразила.

— Не злись, — сказала она. — Ты же сам говорил: делай, что должен…

— Я уже тысячу раз сделал, что должен. Когда уже наконец настанет мое «будь что будет»?

Лара не ответила. Только еще раз попросила:

— Не злись.

— Я даже не знаю, как начать. Если не «Земляне», то как? «Операторы всех стран»?!

— Начни со слова «Здравствуйте», — сказала Лара таким голосом, что стало ясно: она вот-вот заснет. — Дальше будет легче.

— Хм…

Я перевернул многострадальный листок на мятую, но чистую сторону и написал сверху: