Читаем Новеллы полностью

Апог сердито сплюнул и бросил топор. Вот напасть! Неужто не срубить. Поплевал на ладони и ухватился обеими руками. Хоть так ее вырвать! Уперся ногами в том месте, где должен быть корень. Ничего не вышло. Руки заскользили, ладони стали влажными, к ним пристали кусочки коры и листья, в обоих боках словно иглами закололо, дыханье в груди стеснилось, и ее так сдавило, что на мгновение у Апога потемнело в глазах, а ивовая ветка сидела в земле все так же крепко.

Не выпуская ветку из рук, Апог на минутку опустился на край канавы. Он тяжело дышал. Колотье в боках прошло, но под ложечкой словно кто-то нажимал тяжелым кулаком. Дышал он порывисто, и если бы не стиснул зубы, у него с каждым выдохом вырывался бы стон… Апог все это чувствовал и осознавал — боль слишком усилилась, нельзя было не думать о ней. Но его сердитый взгляд не отрывался от сжатой в руках, общипанной ивовой ветки, уходившей в траву. Она была толщиной в руку, вся в неровных морщинах, слабая, покорная на вид, и как невинная страдалица томилась в лапах землекопа. Невинная, разлученная с семьей ветка… Но Апог знал, с кем имеет дело. Она у него не первая, и все они на один лад. Полжизни он рубил, корчевал, истреблял ивы, а они вырастали вновь и вновь, еще более ветвистые, густые и упрямые. Разве не из-за них у него эта болезнь. Они теперь думают, что он уж до того старый, слабый и хворый, что больше ни на что не способен, что ему уже конец… что он уж не работник и не кормилец… Упрямиться вздумали, насмехаться над ним, над его болезнью и немощью!

Апог на минуту выпустил из рук ветвь. Она быстро и как будто радостно отпрянула к остальным. Только по смятой и поредевшей листве ее можно было отличить от других. Ну, постой пока, погоди!..

Дрожащими руками Апог схватил кувшин, проглотил порошок и запил. Вода лилась на грудь, за раскрытый ворот рубахи и текла по вспотевшему телу. Но Апог не замечал этого. Кувшин он поставил тут же на солнцепеке. Кисет с порошком забыл на земле. Взяв топор обеими руками, он несколько раз с силой хватил им. Никакого толку. Ветвь не переломилась и не согнулась, только верхушка ее сильно вздрогнула. Апог бросил топор и взялся за нее обеими руками. Ногами уперся в то место, где должен был быть корень, и рванул. Руки, срывая листья, кору, скользнули вверх. Он задыхался, из горла вырывался прерывистый хрип. А ива по-прежнему не поддавалась. И тогда Апогом овладела необычная, давно не испытанная ярость. Как безумный, принялся он дергать, гнуть, ломать и вертеть иву в разные стороны. Он сам понимал, что скручивает ее жгутом и что лозу пепельной ивы перервать нельзя. Но он был не в силах овладеть собой. Апог не обращал внимания на все усиливающуюся боль и хрип в груди — он только гнул, перекручивал и дергал. Он не замечал, что ива у корня уже стала совсем податливой и размочалилась. Апог упирался ногами и тянул. От усталости он поскользнулся и подался вперед, к несрубленному кусту. Сжатая в руках ива оказалась у него между ног. Так было удобней тянуть. Он уперся ногами и всем телом рванулся вперед. Ветвь с хрустом оторвалась от главного корня, и Апог, не выпуская ее, тяжело рухнул.

Он сам не понял, что с ним произошло. По лицу хлестнули покрытые мягкой листвой верхушки. Шею словно царапнуло острым когтем. Затем что-то ударило его в живот, и перед глазами завертелись черные круги. Ему все время казалось, что ноги у него чудно и как-то легко болтаются в воздухе, а голова все опускается и опускается в удушливый мрак, что он никак не может вздохнуть и от этого становится все толще и тяжелее и вот-вот задохнется.

Апогу казалось, что все это продолжается бесконечно долго. Когда он очнулся, то прежде всего услышал хриплый протяжный стон. Что-то долго шипело, и вдруг раздался этот тихий, однообразный прерывистый стон. Апог сообразил, что это стонет он сам. Он попытался открыть глаза, но их сразу что-то резануло и больно закололо. Теперь он и так знал, что упал с вырванной ивовой ветвью и лежит в кустах, что сильно ушибся, не может перевести дыхание и скоро задохнется, что голова его словно опущена в кипяток, а грудь, живот и все тело раздирает невыносимая боль.

С большим трудом Апог сел. Всякое движение удесятеряло боль, и он едва сдерживал крик. Руки, словно оторванные, бессильно повисли над канавой. Спина согнулась. Рот, казалось, был полон чем-то горьким. Но он выплюнул только немного липкой коричневой жидкости. От густого невыносимого запаха нос как будто был завязан толстым платком. И с каждым выдохом вырывался стон. Апог не старался и не мог сдержать его. Боль уже нельзя было ни превозмочь, ни унять. Он весь был во власти ужасных страданий, точно его схватили тысячью раскаленных клещей, не давая шелохнуть и пальцем.