— Э, да ты к нему уже приглядываться стала, — неожиданно набросился на нее дядя Коля.

— Уф, ну уж и ты тоже! А чего мне к нему приглядываться? Никак в одном селе живем, знакомы. Он парень без изъяна, но это уж ее дело. Раче говорит: «Тетя, он у нее на сердце, и больше никто». — «Э, — говорю я, — может, у нее на сердце и Он, а в отцовском, может, и другой кто». Дядя Коля понял, куда метит жена, заложил руки за голову и долго смотрел на синеватый квадрат окна. И потому ли, что все еще мерещились ему крупные зеленые колосья, нависшие над мягкой дорогой, он ответил не так, как ему хотелось.

— Я не стану вмешиваться в ее дела. Она не то, что старшая сестра, поумнее будет. Верно, парень он стоящий. Но правду тебе сказать, эти Пинтезовы совсем мне не по сердцу. Бирюки какие-то. Особенно старый. Ходили мы раз с ним на стройку. Всю дорогу слова не сказал. Молчит, как пень. Важничает он, что ли, Не люблю я таких людей.

— Молодой не пошел в отца. Да и то говорят: слово серебро, а молчание золото.

— Да, это так. А вот в работе они молодцы.

— Скажу я тебе, Коля, — разоткровенничалась тетка Колювица, — лежит у меня сердце к этому парню. Нонка правильно сделает, если пойдет за него. Ты как думаешь?

Дядя Коля почему-то не решался спросить, как далеко зашли отношения Нонки и Петра, но понял, что дела у них на мази. Дошли уже до того, что спрашивают его согласия. И сердце у него сжалось от ревности, больно ему стало. «Кормил ее, растил ее с самых пеленок, а потом отдавай чужим людям. А какой человек попадется, один бог знает. Вот, хотя бы и этот Петр. Смотришь на него: всем, кажется, взял. Но не место Нонке у Пинтезовых. Душа у нее открытая, как ясное небо, с ней поговорить приятно. А Пинтезовы люди холодные, слова свои на вес золота ценят. Как цветок без солнца, будет жить у них Нонка». Дядя Коля не сомневался, что мать передаст Ноне каждое его слово, и не знал, как быть: тут и не смолчишь, и не скажешь. Не хотелось ему обижать Нонку, не хотелось, чтобы она думала: «Вот отцу-то он не по сердцу». Дядя Коля протянул руку к шкафчику, где лежали папиросы и спички, но не нашел их там. Тетка Колювица все бранила его за то, что он курит натощак и перед сном прятала папиросы. Но сейчас, как только дядя Коля потянулся к шкафчику, она вскочила, взяла спички и папиросы оттуда, где оставила их накануне, и подала ему. Принесла и пепельницу и поставила ее на стул у кровати. Потом тетка Колювица легла и повернулась к нему в ожидании. Он затянулся, выкурил полпапиросы, но не нашелся, что сказать. А она так и впилась в него глазами. Это его рассердило, но он промолчал. Ведь мать же она! Кому, как не ей, дрожать за судьбу Нонки.

— Я против ее слова не пойду! — сказал он наконец, подавляя печаль и сомнения. — Когда старшую выдавали, я слово свое сказал, верно. Но тогда были другие времена, другим был и я. Вот только это и скажу тебе. Он уставился в потолок и не проронил больше ни слова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло больше двух недель со дня вечеринки, а Нонка и Петр не встречались и не виделись. Старый Пинтез простудился, сидел у печки, накинув полушубок, и молча делал что-нибудь: лущил кукурузу для кур, заколачивал расшатавшийся стул или починял порванный недоуздок. Вся тяжелая домашняя работа легла на плечи Петра. Он носил матери воду из ближайшего колодца, рубил дрова, расчищал снег перед домом, кормил и поил скот. И в кооперативном хозяйстве оказалось много работы, а бригадирские совещания зачастили и стали затягиваться до полуночи.

В свободные вечера Петр бегал в клуб, который редко бывал открыт, а оттуда — на посиделки, но Нонки нигде не было. Несколько раз по вечерам ходил поджидать ее за село, всматривался, прищурив глаза, в синеватые сумерки, но все напрасно. Однажды в обед он опять вышел за околицу. Со стороны фермы показался человек. Шел он медленно, проваливался в сугробы, нельзя было разобрать, мужчина это или женщина. Петр спрятался за ближайший плетень и, топчась беспокойно по твердому снегу, лихорадочно думал о том, что сказать Нонке, как ее встретить. Но оказалось, что это был Дамян, животноводческий бригадир. Раздосадованный своей ошибкой, Петр подождал, чтобы Дамян вошел в село, и отправился по его следам на ферму. Он шел туда с тяжелым сердцем. Его мучили тревожные предчувствия, когда он думал о встрече с Нонкой. Привыкнув к той легкой готовности, с которой все девушки в селе предлагали ему свою дружбу, он страдал от Нонкиного молчания до того, что даже начинал чувствовать к ней какую-то неприязнь.