Читаем Ночные туманы полностью

Поезд состоял из теплушек и нескольких классных вагонов. Мы с трудом втиснулись в темный вагон. Нас отчаянно ругали, особенно когда я поставил сундучок кому-то на голову. Поезд тронулся поздно ночью. Мы растолкали лежавших. И заснули под их зловещую ругань, согревая друг друга.

Каков-то ты, Петроград, каково ты, военно-морское училище?

Над Петроградом висел густой серый туман. Моросил мелкий дождик. Мы шли с сундучками своими по прямым и широким улицам, разыскивая наше училище.

На обшарпанных стенах угрюмых домов еще сохранились надписи: «Все на Юденича!», «Все на защиту Питера!».

Мы уже знали от питерцев, ехавших с нами, что в Петрограде летом свирепствовала холера и зловещие желтые кареты разъезжали по улицам. А в прошлом году весь город заполонили голодающие с Поволжья. В кинематографах показывали ленту «Скорбь бесконечная» с участием «корифея экрана» Максимова.

Лавки в домах были заколочены досками, как и у нас в Севастополе. Но когда мы перешли мост через реку, то увидели на набережной несметное количество народу. Это был толкучий рынок; здесь торговали и старым тряпьем, и флотскими мундирами, и сахарином, и подозрительными лепешками. Нас обступили неумытые личности, стали хватать наши сундучки:

— Продаешь барахлишко, братишка?

Мы еле от них отделались. Какой-то тип с налитыми кровью глазами и опухшей от пьянства мордой нацелился на мой бушлат.

Другой подошел, спросил:

— В порошочках, братки, не нуждаетесь?

— В каких порошочках? — удивился Сева.

— В кокаинчике.

— Иди ты к собачьей матери!

Вдруг все куда-то побежали, сбивая друг друга с пог. Толстая бабища растянулась на мокром булыжнике, рассыпав грязные тряпки. «Облава, облава», — доносилось до нас. Люди в кожаных куртках и милиционеры хватали всю эту сволочь и отводили в сторону, под конвой красноармейцев.

— А вы как в этот кабак затесались, товарищи? — подошел к нам пожилой матрос с маузером в деревянном футляре.

— Да вот, идем с вокзала в училище.

Он оглядел нас внимательно, но документов не спросил.

— Прямиком до Невы шагай, мимо Исаакия, там налево. До моста Шмидта дойдешь — тут вам и училище. А я, как видите, революцию от дерьма очищаю.

Тоже работа…

Сухо щелкнуло несколько выстрелов.

— А ну, идите, товарищи, как бы вас не задела. Вооружены, сволочи, мразь ползучая…

И он, взявшись за маузер, устремился прямо на шарахнувшуюся в сторону толпу, На ленточке его бескозырки сверкало золотом всем знакомое имя легендарного корабля.

Училище поразило нас залами, классами, кабинетами, вытянувшимися чуть ли не на километр. В них легко было заблудиться. Мы были как на большом корабле с его раз навсегда заведенной и налаженной службой, огромными окнами, выходившими на Неву, с подтянутыми старшинами, со знаменем, возле которого стоял курсантчасовой.

Под этим знаменем курсанты, оставив классы, дрались с Юденичем, шли по ломающемуся под ногами талому льду сражаться с кронштадтскими мятежниками.

В торжественные дни знамя училища выносили в зал Революции; всего три-четыре года назад в этом зале выступал Ленин!

Врач, нас осматривавший, спросил Севу:

— Гущин? А кто ваш отец?

— Военный фельдшер.

— А где он?

— Царем был сослан в Сибирь. А теперь — не знаю.

— Тогда, мне думается, я знаю. В Смольном работает Гущин. Он бывший военный фельдшер, в семнадцатом вернулся из ссылки.

— Да ну?

— А вы, как устроитесь, сходите узнайте.

Врач даже растрогался от сознания, что нашел сыну отца. Он был стар и сентиментален, у него были очень холодные пальцы, от седых волос пахло одеколоном. Нас он признал полностью годными. Мы в этом и не сомневались.

Мы даже обиделись, что нас экзаменовали довольно поверхностно, снисходя, очевидно, к тому, что мы комсомольцы и пришли с флота. Мы в снисхождении не нуждались, хотя и не осмелились сказать об этом экзаменаторам, людям весьма пожилым и почтенным, очень ученым на вид, Почти все они были бывшими офицерами царского флота.

Мы разместились в кубрике, перезнакомились со своими будущими товарищами, и Сева, отпросившись, слетал в Смольный, откуда вернулся весь начиненный впечатлениями:

— Прихожу в Смольный, спрашиваю товарища Гущина, мне говорят: «На втором этаже, направо по коридору, четвертая дверь». А у двери — к нему посетители. Ну, встал в очередь, жду, а как очередь подошла, захожу.

Вижу, сидит седой старик за столом, на нем китель защитного цвета, на носу очки, читает бумаги, спрашивает:

— Чем могу вам помочь?

— Помогите, товарищ Гущин, найти мне отца.

Он поднял глаза, снял очки, протер, снова надел — да как ахнет:

— Севка!

Вскочил, стул опрокинул, обнял, объятия ну прямо медвежьи. Силен, хоть старик! Расцеловались, всплакнули мы оба, а он все повторяет:

— Как я тебя искал! Как я тебя искал!

Про брата своего, дядю Степана, он уже знал.

Да! Он, братцы, Ленина на вокзале встречал и с Лениным в Смольном работал, пока Ленин не уехал в Москву. Батя здравоохранением нынче ведает. Прием закончил, комнатушку свою показал. Маленькая. Койка, да стол, да книжек десятка два.