Он долго стоял, погрузившись во тьму беспамятства. К воспоминаниям о мертвецах — мертвецах в комнатах, садах и на улицах — добавилось еще одно воспоминание, с которым ему предстояло жить. Воспоминание не о Гирдхари Лале, а о лицах английских артиллеристов. Они были правы, когда казнили мятежника; но им это понравилось. Истории были рассказаны, рассказаны и выслушаны. И теперь они как бешеные звери были готовы убивать всей индийцев, которые попадутся им на пути. Они выжгут страну из конца в конец и сделают это с удовольствием. «Разрушение и неутолимая ненависть…»

Откуда-то издалека до него донесся тихий голос генерала:

— Восемьдесят второй и Девяносто седьмой полки Бенгальской туземной пехоты отправятся к себе в казармы, соблюдая полный порядок. Я рассчитываю, что британские офицеры останутся со своими людьми и будут поддерживать дисциплину, пока не получат дальнейших указаний.

Он надолго замолчал, а потом мягко добавил:

— Джентльмены, это для их же блага.

И внезапно резко скомандовал:

— Шагом марш!

Наступила тишина. Потом, одна за другой, раздались тихие запинающиеся команды. Ритмично застучали башмаки, но привычному топоту и шуму профессиональной пехоты на марше чего-то не хватало — в руках сипаев не было винтовок, с боков офицеров не свисали сабли; и ритм звучал глухо и безжизненно.

Когда Родни поднял голову, площадь почти полностью опустела. Несколько гренадеров подбирали лежащие рядами винтовки и складывали их в две запряженные буйволами повозки. Рядом стоял саис[134] с факелом, и красные языки пламени бросали отблески на лицо генерала. Генерал не умел плакать; и во всем полагался на веление Господне, поэтому вряд ли ему были понятны страдания обычных людей. Но когда он повернулся к риссалдару и медленно заговорил по-английски, лицо его смягчилось:

— Риссалдар-сахиб, по Божьей воле, судьба Индии теперь в ваших руках. Пусть Он ведет вас.

Старик в поношенном синем с золотом мундире посмотрел на генерала. Он не понимал по-английски, но он понял, что ему было сказано. Родни внезапно осознал, что бомбейских улан не разоружили. На мрачном старом лице риссалдара не выражалось ровно ничего. Он отдал честь, развернул коня и потрусил к своему эскадрону. Родни впился взглядом в генерала. Сердце билось так, что готово было вырваться из груди. После всего, что произошло — после резни, погромов, казней и ненависти — генерал был готов возложить на улан невыносимую тяжесть этого креста. Он не просил их сохранить верность англичанам или врагам англичан — он просил их остаться верными себе: простым людям, которые приняли присягу Компании и взяли ее оружие. Это говорил не Всевышний, которому генерал поклонялся, и не призрак Наполеона — это говорила любовь.

Стемнело. Сэр Гектор пошарил в кармане и извлек маленькую книгу. Саис поднес факел так, что свет падал на страницы. И на опустевшей площади сэр Гектор принялся читать вслух христианскую поминальную службу по усопшим. Его благоговейный, полный серьезности голос поднимался все выше, он почти пел. Гренадеры продолжали с шумом кидать винтовки в повозки, не обращая внимания и не интересуясь, чем занят коротышка-генерал. Родни, опустошенный множеством событий и потрясений дня, слушал его слова, и слушал, как между словами, винтовки и штыки со звоном и грохотом падают в повозки.

В конце концов сэр Гектор захлопнул книгу и сказал обыденным тоном:

— Пойдемте, капитан, пора на позиции. Враг атакует через два часа после рассвета.

Гл. 25

Всю ночь гремел гром, воздух был насыщен электричеством, но дождя не было, и напряжение постепенно сходило на нет. Безжалостная гонка предыдущих недель достигла своего предела на закате, с грохотом пушки, казнившей человека. Теперь будущее зависело от исхода битвы, которая будет выиграна или проиграна здесь и сейчас без всякой спешки. Вот-вот должны были начаться дожди, но они уже не могли ни на что повлиять. Они могли только задернуть занавес над местом трагедии, провозгласить, что она закончилась, и навеки запечетлеть ее финал на страницах истории.

Когда наступило утро, он увидел, что ширина реки едва достигает семи сотен футов, и увидел, что на противоположном берегу сверкают штыки, острия копий, клинки сабель и дула орудий. Рассвет придавил истосковавшуюся по дождю землю свинцовой тяжестью, так что даже дым от вражеских кухонных костров не плыл по воздуху, а стоял неровной дымкой над густыми зарослями кустарника, окаймлявшего берег. Низкие облака волочились по крышам городских домов у него за спиной, и глушили ослепительное сияние штандарта Рани, свисавшего со стены разрушенной крепости за рекой. Вода, взбурлив на неровных камнях брода, растекалась гладким и ровным потоком. Здания не отбрасывали тени, потому что солнце, поднявшись над горизонтом, затаилось в облаках, и оттуда пронизывало жаром и светом давящий невыносимой тяжестью воздух.