Милли послушалась, но сделала это как-то не так. Лошадь понеслась галопом как сумасшедшая и попыталась размазать всадницу по забору. Когда же Милли снова ударила лошадь каблуками, та принялась кружиться на месте, пытаясь укусить ее длинными зелеными зубами. Нет уж, гораздо лучше сидеть здесь, в библиотеке, ища и сравнивая данные, и видеть, как луч безучастного ко всему солнца падает на длинный широкий деревянный стол. А когда рано стемнело, она с радостью включила настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром. Еще некоторое время она игнорировала чувство голода. Наконец, вспомнив о холодной картофельной запеканке с мясом, которую купила вчера и оставила на подоконнике, она решила вернуться в свою комнату. Милли закутала в пальто толстое туловище и худые бедра, повязала голову тяжелым шерстяным шарфом с бахромой и надела оранжевые варежки. Она попросила мать связать варежки именно такого цвета, чтобы ее было легко увидеть, когда она станет переходить улицу. Они были плотными и теплыми. Она вышла, прижав к груди книги. Варежки и тяжелые тома служили защитой от ветра. По дороге в комнату она зашла в почтовое отделение кампуса и открыла свой ящик. Там лежала пара писем, которые она сунула в статистический сборник. Она помедлила с минуту у двери студенческого союза, сделав несколько глубоких вдохов, прежде чем выйти на ветер.

Как только Милли оказалась в своей комнате, она тут же включила электрический обогреватель, купленный на стипендиальные деньги. Он действовал на нее успокаивающе и был ее самым любимым зимним имуществом, точно так же как электрический вентилятор был ее самым любимым летним имуществом. Она была чувствительна к колебаниям температуры и в такой холодный день, как этот, с особой любовью смотрела на золотистый металлический корпус, заключавший раскаленную спираль. Не снимая пальто и варежек, она поставила чайник. У нее была газовая плита с двумя конфорками, и, прежде чем лечь спать, она всегда тщательно проверяла, чтобы конфорки были выключены. И она всегда приоткрывала окно, оставляя крошечную щелочку, даже в самый сильный мороз. Поговаривали, что в самые холодные ночи она ложится в постель в пальто поверх свитера и теплых кальсон, а однажды, при минус сорока, даже в паре зимних бот. Сегодня вечером электрический обогреватель сразу согрел ее после уличной стужи. Она взяла запеканку с подоконника и поставила ее перед обогревателем. Она налила горячую воду в заварочный чайник поверх заварки, а когда чай настоялся, наполнила чашку и размешала в ней пол-ложки сахара. Она сидела на своем единственном стуле, старом деревянном кухонном стуле. Ноги в носках она положила на низкий табурет, придвинутый поближе к обогревателю. Запеканка постепенно оттаивала на блюдце, стоящем рядом с ногами. Когда еда достаточно разогрелась, она разожгла газовую плиту, поставила сковородку и положила на нее запеканку, добавив немного сливочного масла, чтобы подрумянить корочку. Ветер на улице не утихал. Снег царапал окно, но не мог до нее достать. У Милли Энн Клауд дела обстояли как нельзя лучше. Она сидела в своей теплой комнате, пока снег наметал сугробы, и поджаривала ноги у раскаленного обогревателя. Ужин был практически готов. Оставались два письма, которые предстояло вскрыть.

Первое было совершенно обычным. Оно пришло от матери, которая теперь жила в Брейнерде[89]. Она всегда писала подробно, в основном о проделках ее собаки, кошки и бездельниц подруг, новости были утешительные, но никогда не представляли особого интереса. Второе письмо было от Томаса Важашка, и это письмо Милли очень заинтересовало. На самом деле письмо было действительно потрясающее. Во-первых, обнаружилось, что помимо отца ее помнят и знают все люди в племени. Во-вторых, что ее выводы сочтены полезными. В-третьих, вся эта история с прекращением действия договоров. Как бы там ни было, она не думала, что повлияет на нее лично. Но то, что соплеменники отца считают ее полезной, согревало даже лучше, чем обогреватель.

Что ей было нужно