Барнс попросил своего дядю приехать и поделиться с Лесистой Горой опытом. Он прибыл на следующий день, тощий, азартный, с волосами точь-в-точь как у Барнса, торчащими над ушами в разные стороны, точно лопнувший тюк сена. Его не зря прозвали Музыкой. Он действительно использовал настоящую музыку на тренировках. Привез с собой электрический проигрыватель и крутил на нем пластинки, самые последние, на максимальной громкости, звучащие в быстром и яростном темпе, чтобы вдохновлять на прыжки через скакалку, обычные, перекрестные и двойные. Он работал над ритмом комбинаций Лесистой Горы, используя ускоренные версии песен «El Negro Zumbón» и «Crazy Man, Crazy» в исполнении группы «Билл Хейли энд хиз Кометс»[87]. Эти песни застревали в мозгу Лесистой Горы и оставались единственными звуками, которые он мог слышать. Они расцвечивали его мир. Его кулаки начинали двигаться сами по себе.

Миндалины

После выходных по случаю школьного бала, а также того, о чем Валентайн и Дорис любили, как они выражались, «пощебетать» и что имело, по всей видимости, какое-то отношение к буш-дансу, езда на заднем сиденье стала еще сильнее раздражать Патрис. Дело выглядело так, будто они говорили, сидя впереди, на своем тайном языке, обозначая случившееся с ними непонятными, бессмысленными словами. Но кого это волновало? А потом, что они знали? Ее подруги казались такими молодыми, что она им завидовала, и такими несведущими, что она их презирала. Слова презрения так и просились слететь с языка, когда она сидела на заднем сиденье и смотрела в окно с безмятежным выражением лица. Одного этого было более чем достаточно, чтобы занять ее мысли. Дома Гвиивизенс уже начинал выходить из бездумной апатии, характерной для новорожденных. Наряду с очаровательным булькающим смехом он научился использовать пристальный взгляд. Нервирующий. Не нежный, как у других младенцев, а какой-то тяжелый. Когда малыш останавливал его на Патрис, взгляд проникал прямо в душу. Как будто мальчику было что сказать. Неужели Вера оставила ему сообщение? Что в нем заключено? Указание места, где ее держат? Требование помочь? Вспомнит ли он о нем, когда научится говорить? Ее сердце забилось быстрее. К тому времени будет уже слишком поздно. До сих пор не поступало никаких известий от людей, с которыми Томас связывался в Городах. Ни слова от тех, кто мог знать. Бернадетт наверняка в курсе. Если Патрис вернется, если подождет у дома Бернадетт, если насядет на нее, сможет ли она узнать, что стало с сестрой?

На работе она внимательно рассматривала своих товарок оценивающим взглядом. Найдется ли среди них хоть одна, способная отказаться ради нее от своих больничных дней? Как Валентайн отказалась от своих? И не говорить потом об этом на каждом шагу, как Валентайн трубит о своем великодушном поступке? Единственная подруга, к которой она могла бы обратиться, Бетти Пай, уже потратила свои дни на удаление миндалин. Пожалуй, с ними она немного переборщила. Она принесла их на завод.

Бетти достала свой ланч-бокс, который представлял собой картонную коробку, покрытую фольгой. Затем поставила рядом с коробкой стеклянную банку. В ней лежало несколько темных зеленовато-коричневых закорючек.

– Есть здесь еще кто-то, кроме меня, у кого не хватает миндалин?

– Мне их удалили, когда я училась в школе-интернате, – сказала Кудряшка Джей.

Она сидела на другом конце стола. На том его конце, где сидела Бетти со своими миндалинами в банке, воцарилась тишина.

– Я сохранила свои, потому что, по отзывам, они такие необычные. А кроме того, они мои! – объявила Бетти.

Она откусила кусок сэндвича с яйцом и принялась жевать, ласково оглядывая своих подруг. Все отодвинулись от нее. Дорис что-то сказала, и Валентайн, как обычно, рассмеялась. Одна только Патрис не отвела от Бетти Пай взгляд, хотя и старалась не слишком пялиться на миндалины. Увы, их вряд ли можно было не заметить. Они походили на пару пиявок. Патрис была голодна и принесла на обед только печеную картошку. Ей доводилось разделывать и готовить кролика, оленя, дикобраза, всевозможных диких птиц, ондатру, бобра – так что ее почти не смутила пара миндалин.

– На параде ты раздала все ириски? – спросила она у Бетти.

– Нет, – ответила та, полезла в свою коробку и бросила Патрис через стол завернутое в бумагу лакомство.

Неожиданно! Патрис положила ириску в ведерко. Глаза Жаанат загорятся, когда она принесет ее домой. Сделать Жаанат счастливой, хотя бы на секунду или две, было в эти дни одной из главных задач, для нее и для Поки. При этом даже ребенок старался изо всех сил. Своей беззубой легкой улыбкой он заставлял Жаанат улыбнуться. Но он никогда не улыбался, когда смотрел на Патрис.