Он закрыл за собой дверь. Вера заперлась и ощупью добралась до унитаза. Она писала целую минуту, затем сняла одежду, ощупью добралась до ванны и скользнула в горячую воду. Красота ощущения была настолько сильной, что страх отступил. Это было похоже на второе рождение. Она открыла глаза. Солнечные лучи проникали сквозь запотевшее окно. Горшок с каким-то зеленым растением стоял на полке. Тусклый восхитительный осенний свет. Она была новорожденным ребенком – кожа тонкая, как бумага, руки слабые, мозг учится формировать мысли.

На следующее утро она услышала, как мужчина смеется:

– Эдит, ты знаешь свое дело. Она позволила тебе согреть ее ноги.

Эдит знала свое дело прекрасно. Она повсюду следовала за женщиной. Устраивалась полежать рядом с ней. По запаху понимала, что с ней случились ужасные вещи и могут произойти снова. Страх этой женщины не имел ничего общего с Эдит, но относился непосредственно к Гарри. Гостью начинало трясти, когда он входил в комнату, и она пыталась скрыть дрожь, засовывая руки под одеяло.

Это было плохо, но Гарри не усматривал в ее состоянии ничего такого, чего не видел бы раньше. Нервозность, дрожь, дергающиеся глаза, дурные сны, внезапные, хотя без рыданий, слезы, попытки скрыть страх. Он сидел с ней в комнате, читал детективные романы из своей библиотеки, проигрывал пластинки. Она не говорила, какие песни ей нравятся. Ему нравилась ковбойская музыка, но он подумал, что лучше придерживаться музыки без слов. Спокойной музыки. Никакой Китти Уэллс. Никакого Хэнка. И никаких жизнерадостных сестер Эндрюс[96], а также другой музыки биг-бэндов военного времени. У него было несколько старых пластинок, которые слушала его мать, ритмичная музыка, успокаивающая. Иногда ее глаза закатывались, и она начинала плавно махать руками, как будто отталкивала кого-то. Прикосновение к ней делало все еще хуже. Тут даже Эдит не могла помочь. Он поставил на проигрыватель пластинку Дебюсси и стал ждать.

Утешение голодного мужчины

Ночью выпал обильный снег, покрывший все вокруг. Милли поняла это в ту секунду, когда открыла глаза. Воздух в комнате изменился, наполнившись холодным сиянием. С трудом она заставила себя встать с кровати, стоящей рядом с радиатором. Да, она будет скучать по утешительной близости горячего чайника, но ей нужно собираться. Она должна уйти. Ей пришлось надеть зимние боты на молнии с войлочной подкладкой и меховой отделкой. Такие невзрачные. Тяжелое пальто, которое мать уговорила купить по сходной цене, вызывало разочарование. Но, увы, только такое она и могла себе позволить. Это было твидовое пальто со стеганой коричневой подкладкой. Теплое, хотя окраска шерстяного тканого твида, усеянного хаотично расположенными красными крапинами, вызывала у нее тревожное чувство. Они так не шли к ее новому наряду с узором из строгих черно-белых линий.

Она вспомнила, что в прошлый раз жители резервации прозвали ее Клетчатой. Будут ли они теперь именовать ее Полосатой?

Мать еще купила Милли комплект шерстяных кальсон. Но Милли не думала, что их наденет. Тем не менее перед самым уходом она засунула их в чемодан.

Улица встретила ее ослепительной белизной, и она пожалела, что не надела солнцезащитные очки. Они защитили бы от яркого света. Звуки казались приглушенными. Сначала ей почудилось, что она находится на глубине нескольких миль под толстым слоем прозрачной воды. Затем шуршанье колес и скрип шагов по снегу зазвучали обычно. Первый снег всегда поднимал настроение Милли – даже несмотря на то, что означал в скором времени все большие и большие сугробы. В автобусе она почувствовала облегчение – там было тепло и почти пусто. Пока она шла от остановки, глаза привыкли к яркому миру. Когда она вошла в здание железнодорожного вокзала, ей показалось, будто перед ней опустилась зеленая блестящая пелена. Ослепленная, она была вынуждена остановиться прямо у вращающейся двери, но прежде, чем ее глаза привыкли к новому освещению, кто-то налетел на нее. Милли очень не любила, когда ее толкали прохожие. Придя в себя, она постаралась идти с особой осторожностью, заранее уклоняясь от людей, но сохраняя ровный темп, пока не дошла до окошка билетной кассы. По крайней мере, покупка билета прошла гладко. Это был один из тех дней, когда ей не нравилось даже спускаться по лестнице на перрон, потому что в процессе посадки в поезд было почти невозможно кого-нибудь не коснуться. Она крепко вцепилась в свой чемодан и сосредоточилась на том, что в нем находилось. В чемодане лежал экземпляр ее исследования в кожаном переплете. Другой – хранился у консультанта. На исследование ушло несколько лет напряженного труда, но у нее так и не нашлось времени заказать еще несколько экземпляров в административном блоке. Сама ненадежность существования этой работы заставляла Милли напрягаться. Отец встретит ее в Регби, как и раньше. Она знала, что почувствует себя лучше, если рядом будет кто-то, уважающий важность ее исследования. Кто сможет его охранять. По этой причине она попросила отца привезти с собой Томаса Важашка.