Читаем Ночной океан полностью

– Человечество! – презрительно бросил доктор. – Что есть человечество? Кто они – все эти презренные существа, населяющие Землю, черт бы их побрал? Может быть, некий коллективный неприкосновенный разум? Да если бы! В этом мире хоть чего-нибудь стоят лишь индивиды! Человечество выдумано для проповедников; для них оно – слепо верующая орда, для спекулянтов – извечный источник обогащения, для политиканов – электорат, что существует лишь ради того, чтобы отдать за них голоса. Человечество – ничто! Слава богам, этот фантом никого больше не собьет с толку! Современный человек чтит истину, познание, науку, просвещение – он срывает неприкосновенные покровы, сдвигает завесы целомудрия. Познание – это колесница богов, и смерть заключена в деяниях философов, запрягающих ее. Мы обязаны убивать, вскрывать, уничтожать, и в конечном счете – познавать новое для себя, приобщаться и просвещаться! Наука требует это у нас. Убивая, мы проверяем новейшие яды, а иначе не выяснить, как они действуют!

– Но то, что ты говоришь, – страшно! – Голос Георгины наконец сорвался.

– Страшно? Это, по-твоему, страшно? Тебе бы да послушать Сюраму! Истинно говорю, жреческим династиям Атлантиды было ведомо такое знание, которое не способен вместить человеческий разум: знание, убивающее одной лишь мыслью о его космических масштабах и запредельной древности, ибо то, о чем сейчас даже боятся помыслить, было известно уже за многие эоны до нас, в то время, когда наши предки бродили по Азии в обличье полуобезьян, не умеющих говорить! Слух об этой сокровенной премудрости бытует в отдаленных нагорьях Тибета, иные крупицы можно сыскать в районе Хоггара, а единожды я слышал, как столетний китайский даос молился Йог-Сототу… – Побледнев, Альфред сотворил в воздухе странный знак. – Да, это страшно, но где в нашей жизни не сыщешь ты страха? Разве сам механизм природы не нацелен на убийство – ежедневное, спланированное, хладнокровное? Выживает сильнейший – все это знают, и лишь безнадежные глупцы смеют роптать! За примером нет нужды далеко ходить – ты только послушай протесты набожных глупцов против вакцинации! Дескать, прививка может убить ребенка. Да, может – ну так и что с того? Есть другой способ выявить все стадии развития патологического процесса, его симптомы и динамику? Я думал – уж моя-то сестра прекрасно понимает такие вещи, а ты мне предлагаешь прервать эксперименты!

– Но, Альф! – вскрикнула она. – Я же хотела помочь! Подумай о своих словах! Я глупа, знаю, и потому не могу оказать существенную помощь, но разве не я всегда по мере сил тебя поддерживала? Ты и сам не раз хвалил меня за это!

Клэрендон пристально оглядел сестру.

– Да, – произнес он отрывисто, выходя из комнаты, – всё так, ты содействуешь мне во всем постоянно. Возможно, у меня еще возникнет надобность в твоей поддержке.

Он вышел из дома на передний двор, и Георгина последовала за ним. Они двинулись на свет фонаря, горевшего поодаль за деревьями, и вскоре увидели Сюраму, склонившегося над крупным телом, простертым на земле. Клэрендон демонстративно отвернулся, но Георгина, приглядевшись, вскрикнула и побежала вперед. Дик, огромный увалень-сенбернар, лежал у ног ассистента неподвижно, с воспаленными глазами и высунутым языком.

– Он болен, Альф! – обернулась она к брату. – Сделай же что‐нибудь!

Доктор кивнул Сюраме. Тот забормотал на неизвестном Георгине языке.

– Отнеси его в клинику, – распорядился Клэрендон. – Боюсь, Дик заразился лихорадкой.

Слуга взял пса за шиворот – как и Тсампу совсем недавно – и молча потащил к зданию близ аллеи. Задержавшись на мгновение, он обернулся, посмотрел сначала на Георгину, потом перевел встревоженный взгляд на доктора. Неужто – или ей то показалось? – Сюрама просил Альфреда спасти собаку? Человек, стрелявший в Тсампу! А ведь она так и не подвела брата к этой теме – но не потому ли, что сама страшилась правды, которая может открыться, и того, какой след оставит эта правда на ее отношении к Альфу?

В тот же момент Георгина решила проследить за ними – и либо же убедиться в своей догадке, либо с облегчением понять, что все ее опасения напрасны. Как же хотелось поверить в последнее! Обычно Альфред не приветствовал ее нахождение вблизи клиники – более того, всячески препятствовал ему, – но, в конце концов, неужели не имеет она право знать?