Ориентируясь на эти звуки, Белоснежный Корабль вошел во мглу у тех базальтовых столпов – но вот музыка стихла, дымка рассеялась, и увидели мы не земли Катурии, а лишь неистовствующее, неодолимое море, которое влекло наш беспомощный корабль навстречу неведомому року. Вскоре же до нашего слуха донесся отдаленный гром падающей воды, и нашим взорам впереди, далеко на горизонте, явилось титаническое облако брызг адского водопада, коим все океаны мира низвергались в глубины небытия.

– Мы отвергли благодать волшебной земли Сона-Нил, – произнес тогда бородатый мореход, с трудом сдерживая слезы, – и нам уж не вернуться назад. Боги могущественнее людей, и они нас одолели.

И я закрыл глаза перед катастрофой, которая, я знал, неизбежна, и больше не смотрел на небесную птицу, чьи безжалостно-лазурные крылья трепетали над самым краем обрыва.

Из катастрофы родилась тьма, и в ней я слышал крики людей и других существ, которые людьми вовсе не были. Когда я приник к мокрой каменной плите, оказавшейся у меня под ногами, с востока налетел ураган и окутал меня холодом. И тогда я услышал звук еще одного удара, открыл глаза – и понял, что лежу на площадке того самого маяка, с которого отчалил вечность назад. Внизу, во тьме, неясно вырисовывался силуэт парусника, разбившегося о не ведающие пощады скалы. Оглянувшись, я обнаружил, что свет на маяке не горит – впервые с тех пор, как мой дед принял на себя заботы о нем.

Поздно ночью поднявшись в башню, я заметил на стене календарь – открытый на том же дне, что и в мое отбытие. Точно таким я и оставил его когда-то давно, согласившись уплыть прочь на Белоснежном Корабле. На рассвете я спустился вниз посмотреть, что же осталось от великолепного судна, но нашел только мертвую птицу с оперением лазурного райского цвета да один-единственный переломанный брус – белее морской пены и снегов на вершинах гор.

С тех пор океан больше не доверял мне своих тайн. И пусть еще много раз на небе воцарялась для меня полная луна – Белоснежный Корабль с юга не приплывал ко мне более.

Ex Oblivione[20]

Когда подступили мои последние дни и ничтожная суетность бытия стала доводить меня до безумия, как маленькие капли воды, что волею палача непрерывно падают на одну точку тела приговоренного, я возлюбил прибежище снов, ибо ему лишь присуща та красота, которую я напрасно искал при жизни. Хотя бы там, во снах, я бродил по древним садам и волшебным лесам, коих не сумел обрести наяву.

Однажды в дуновениях теплого и душистого ветра я учуял зов юга – и пустился в долгое бессуетное плавание, осененный странными звездами. Однажды, в пору ласковых дождей, на баркасе я скользнул в темный подземный поток – и плыл до тех пор, покуда не достиг иного мира, мира пурпурных сумерек, увитых лозами радужных беседок и роз, что никогда не увядают.

Было и так, что гулял я по золотой долине, ведущей к тенистым рощам с развалинами замка, и приходил к мощной крепостной стене, покрытой зеленью зрелого винограда, в которой пряталась небольшая бронзовая калитка.

Не раз я исследовал ту долину, дольше и дольше задерживаясь в красочных сумерках, где искривленные стволы деревьев-исполинов слагали чудной узор и где блестела влажно сырая земля, местами обнажая замшелые камни позабытых капищ. И всегда целью в моем сне служила заросшая виноградом стена с маленькой дверцей из бронзы.

Через некоторое время, когда в безотрадном однообразии дней все труднее и труднее стало сносить пробуждения, я начал все чаще погружаться в мирные опийные грезы, плывя сквозь долину и тенистые заросли. Я все думал, как же мне сделать их вечным своим домом, чтобы не требовалось более возвращаться к постылому быту. И смотря на миниатюрную калитку в мощной стене, чувствовал я – именно за ней лежит страна сна, войдя в которую я сожгу все мосты.

Поэтому каждую ночь во сне я пытался найти тайный засов калитки в увитой плющом древней стене, однако тот был на удивление хорошо сокрыт. А я все повторял себе, что край за стеной – самый прекрасный и самый светлый из всех.

Позже, душной ночью в Закарионе, городе снов, я нашел пожелтевший папирусный свиток, содержащий изыскания анахоретов, населявших город прежде – слишком мудрых, чтобы быть рожденными в мире бодрствующих. В свитке том излагались многие основы универсума снов, и среди прочего – откровение о священной долине, где стояла высокая стена с маленькими бронзовыми воротцами в ней. Увидав записи, я понял, что именно о них были видения, так часто меня посещавшие, и потому внимательно вчитывался в пожелтевший папирус.

Иные из авторов-мудрецов с упоением описывали чудеса за непроницаемой калиткой, но другие говорили лишь об ужасе и разочаровании. Я не знал, кому верить, но все больше и больше желал прорваться за последний предел, ибо искус тайны был чересчур велик – ни один новый ужас не затмевал для меня непрестанную пытку повседневностью. Потому, едва узнав о существовании эликсира, способного отворить калитку и провести меня через нее, я решил обрести его – и принять сразу, как только в следующий раз проснусь.