Читаем Ночной консьерж полностью

Утром, в день отъезда, был принят двусторонний меморандум, который, в частности, гласил: «В течение ближайших двух недель избалованный наследник шведского криминального авторитета итальянского происхождения мистер Гальдонфини, обладатель многомиллионного состояния, не должен одеваться дороже, чем на двести долларов. И это – парадный дресс-код! Приветствуются трехдневная небритость и легкое пивное амбре. Улоф Гальдонфини не имеет права потреблять продукты питания дороже трехсот рублей за килограмм и напитки дороже двухсот рублей за пятьдесят грамм. Он обязан сам покупать себе еду, стирать и гладить свою одежду, выносить мусор, мыть за собой посуду и стелить кровать. Улоф Гальдонфини обязан следить за своим лексиконом и ни в коем случае не бросаться походя словами и выражениями типа «омары», «бургундские улитки», «“Шато дю Белле” тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года», «мой самолет», «мой особняк в Ганновере», «мой визит в королевский дворец», «мой последний завтрак с Ричардом Брэнсоном», «мой банкир», «моя коллекция сюрреалистов», «моя футбольная команда», «Дрогба – май нигга» и прочее. Он обязан хранить в тайне своё участие в аукционах «Сотбис», как и то, что произошло между ним и Пэрис Хилтон в пентхаусе одноименного отеля после прошлогоднего «Кристи». Он имеет право поддерживать разговор о веселых наркотиках, с удивленным видом, упоминая, что читал о кокаине в модном журнале, и заявляя, что предпочитает шишки по пятьсот рублей за корабль на районе. Когда ему предложат скинуться на стакан травы, какую бы сумму ни назвали, Улоф Гальдонфини обязан закатить глаза и воскликнуть: «Царские ляжки! Как дорого! На Спейнсгате гораздо дешевле! Не замутить ли лучше портвешку?»

Отныне клиент Сержа – студент стокгольмского театрального колледжа. Он приехал по обмену в Россию, влюблен в ее сценические традиции, мечтает поближе познакомиться с творчеством Чехова и Станиславского, а еще лучше – ощутить быт и потребности их героев. Поэтому готов трудиться рабочим сцены в самом простом и скромном театре.

Туда они сейчас и направлялись. Старинный приятель Сержа, помощник режиссера в ярославском драматическом театре имени Волкова Костя Муруди обрадовался, узнав, что какой-то сумасшедший студент из Швеции готов две недели вкалывать у него на побегушках, не претендуя на зарплату.

– Покажешь ему настоящую Россию, Костян? Парень жаждет общения, народных традиций, духовности, прочих фольклорных развесов… Короче, напои его хорошенько с видом на кремль, а потом попарь с девчонками в бане по-черному.

– Он хочет прикоснуться к нашей загадочной душе? – Театральный деятель широкого размаха и непризнанный гений Костя Муруди маялся похмельем, когда Серж отвлек его звонком. – Он хочет? Тогда все будет! Я ему такую калинку-малинку покажу – в макаронину свернется! Будь спокоен. Ты только уточни, «белочку» делаем пациенту или усугублять пока не будем?

– Я тебе дам «белочку»! За здоровье студента отвечаешь лично!

– Йес, сэр!

Румяный круглолицый тридцатилетний толстяк с проплешиной в полголовы уже пыхтел на перроне, соревнуясь с паровозом. Серж знал Костю четыре года, и за этот срок тот ни разу не позволил усомниться в своем безудержном оптимизме. Муруди всегда безоглядно радовался жизни, не обращая внимания, дает она к тому повод или нет. Он смеялся, будто на свете не существует войн, болезней, нищеты, смерти. К иностранцам, которые частенько заезжали в «волковский» театр, Костя Муруди относился снисходительно, как к детям, которым в жизни почему-то достались более дорогие игрушки. Но они от этого не стали счастливей. Не подозревая о существовании секс-туризма, Костя был уверен, что иностранцы приезжают в Россию, чтобы прикоснуться к загадочной русской душе. Дабы не разочаровывать наивных туристов, расчетливый помреж старался следовать поговорке «Чужая душа – потемки, а своя – вдвойне!». Поэтому он давно и осознанно перестал понимать сам себя, вживаясь в образ загадочного, непредсказуемого и слегка диковатого русского. На глазах изумленных туристов Костя иногда проделывал аттракционы – то принимался плакать на красный шар заходящего солнца, обрывая пуговицы с рубахи, то истово крестился на заборные надписи, а один раз даже залаял вслед траурной процессии. «Больно вам?! Больно?!» – тряс он за плечи незадачливых туристов, указывая миссионерским перстом то на стаю птиц, то на афишу группы «Руки вверх» на заборе, то на ржавые «жигули», грохотавшие мимо по ухабам. «Во-о-от! – палец Муруди взлетал вверх. – Вам все равно, а мне за всех вас больно».

Костя несся навстречу Сержу и Ганди по перрону, широко улыбаясь и размахивая дырявой советской авоськой, которую наверняка одолжил в реквизиторском отделе. Из авоськи аппетитно выглядывали два горлышка винных бутылок, пучок зеленого лука и головка сыра. Двадцать минут спустя компания уже разливала массандровский портвейн в пластиковые стаканчики, соображая на троих в живописном сквере с видом на могучую реку.