– Любопытно. Короче, я сделал твоему отцу эти документы. Он передал мне фотографии. Этому Брайану Джонсу лет двадцать на вид, возможно – восемнадцать. В паспорте значится – двадцать один. Блондин с короткой стрижкой, челка – налево, глаза карие, нос прямой длинный. Знаешь такого?

Кристина пожала плечами. Ее воображение отказывалось рисовать в голове описанный портрет. Значит, отец встречался не с любовницей. Молодой человек – кем он приходится отцу? Внебрачным сыном? Неудивительно. При его-то темпераменте внебрачных детей у Ларсена может набраться с небольшую деревеньку.

– Пойми, я говорю это потому, что твой отец в момент пожара мог быть в доме не один! Он кого-то ждал. Точнее – юношу, которому потребовались документы на имя Брайана Джонса. Ведь не для себя же он их заказывал, черт возьми!

– Ты думаешь, там сгорел этот Брайан Джонс? А отец опять куда-то исчез? Куда? Зачем? Сколько это может продолжаться? – Кристина тяжело вздохнула, потому что всхлипывать у нее больше не получалось. Голосом, наполненным горечью и разочарованием, она произнесла: – Наверное, я зря все это затеяла. Если он не погиб, значит, очень не хочет, чтобы его нашли. У него свои планы на жизнь, он бежит по своей колее и против того, чтобы его догоняли. Мне не одолеть его… Снова.

– Подожди. Не раскисай. У меня, кажется, есть идея.

– Не смеши. У тебя может быть идея. У меня она может быть. Но его идеи всегда берут верх. Иногда мне кажется, что идей у него не меньше, чем денег, – миллиарды. Он идейный маньяк и скопидом. Идеи, идеи, идеи… Как я устала от этой непрерывной жажды наживы!

– Должно быть, с идеями – как с деньгами. Сначала ты их генерируешь, чтобы пользоваться ими, а затем они начинают пользоваться тобой. И это процесс необратимый. Если они начинают кем-то пользоваться, остановить их невозможно.

– Все его идеи подчиняются старой дурацкой хипповской доктрине: изменить мир. И почему-то это самоуверенное старичье считает, что перемены будут к лучшему.

– Ты тоже его меняешь. То, что ты отказалась от жизни, которую твой отец тебе предлагал, разве это не твой способ менять мир?

– Ты ничего не понимаешь. Я – реалистка и прагматик. Во мне нет ни капли идеализма. Даже под влиянием наркотиков мне не удастся нацепить на нос розовые очки. Зачем, по-твоему, я изучала экономику, социологию, философию? Чтобы воскликнуть: «Давайте споем «All you need is love», и мир изменится»? Наивные глупости! Все процессы предопределены. Мир – наркоман. Он находится в постоянной зависимости от длинных цепочек препаратов. Миру нужны энергетики. Если от них отказаться, начнутся страшные ломки. Парализует отрасли экономики, а некоторые страны просто смоет.

– Куда?

– В утилизационную воронку. Знаешь такое выражение – «блевать внутренностями»? Наркоманы иногда это делают. А мир может выблевать в утилизационную воронку целые страны под видом внутренностей. И мы не заметим. Нам будет уже не до того.

– А кроме энергетиков, что нужно миру?

– Галлюциногены. Если перестать давать ему галлюциногены, нарушится вертикаль понятий. То, что некоторые философы называли моралью. Будет совершенно непонятно, кто – хороший, кто – плохой, за что можно наказывать, что нужно прощать. И все очень быстро поубивают друг друга. Самый мощный галлюциноген прошлых веков – религия. Но она теряет влияние. Последние пятьдесят лет в списке галлюциногенов лидировал Голливуд и телевизионные новости, сейчас – Интернет. И уж конечно, мир с его кровоточащими нарывами не может обойтись без обезболивающих.

– И что же, по-твоему, снимает боль этому миру?

– Музыка. Так ты говорил, у тебя есть идея?

Глава шестнадцатая

– Но ми венгас кон куэнтос. Куэ куэрре десир кон есто? Ми льямо…

На этом месте Чича осекался уже пятый день подряд. Всему виной страсть к языкам и, отдельно, – любопытство к жаргонным пикантностям. Оно заставило его просмотреть словарь испанских нецензурных выражений, прежде чем освоить грамматику этого языка и создать запас из приличных слов. А теперь – хоть имя меняй. То есть – кличку.

Пятый день он учил испанский язык. Иностранные языки были его главной страстью с детства. Не марки, не значки, не старинные монеты, которые коллекционировал отец. Лишь способы постичь при помощи погружения в язык иные человеческие миры и способы существования стали его пожизненным хобби, досугом, развлечением.