Читаем Ночной карнавал полностью

Предлагаю вашему вниманию этот странный, источающий аромат махрового цветка из бульварной корзинки, загадочный роман. Он невероятно мистичен и условен и в то же время жестко, реалистично прописан. Архетип женщины, главной героини, узнаваем: это, бесспорно, тип, совмещающий черты прародительницы Евы и будоражащей чувственность Лилит, второй, тайной жены Адама; из слияния этих типов рождается образ Магдалины, раскаявшейся блудницы, впрямую перекликающийся с образом девицы Мадлен в романе, тем более, что они носят одно имя (Magdalina — Madelaine — Мадлен). Раскаялась ли в своей жизни Мадлен, героиня романа Елены Никольской? Ей, по сути, не в чем было каяться — покаяться и повиниться перед ней должны были те, кто обрек ее на мучения и испытания. Однако неистребимый дух жизнелюбия, исходящий от всех образов и перипетий романа, не предполагает морализаторства и нравственного дидактизма. Роман роскошен, ароматен и бульварен. Он — о красивых женщинах, богатых мужчинах, об их жизни и приключениях в Париже, о сплетениях их судеб. Невероятным образом пошлость в нем сочетается с яркой живописностью, а сцены предельно, почти цинично обнаженного, подробно прописанного, грубого акта — со сценами любви, достигающими в апофеозе библейского эротизма «Песни Песней». Явен ли в романе сюжет? В нем два сюжета, наслаивающихся один на другой: трагическая коллизия реальной жизни Мадлен, парижской проститутки русского происхождения, и история жизни девочки Магдалины в России, как Царской дочери, что, конечно, является фантастическим допущением автора. Представить, что Мария Иловайская-Романова, якобы рассказавшая автору историю своей подруги, на деле, видимо, свою собственную историю, действительно Царская внебрачная дочь, — довольно сложно. Но без этой «приправы» безумия вся бульварность романа осталась бы лежать без движения; безумие, домысел и есть та внутренняя динамика, удерживающая книгу «на плаву». Элемент сказочности усугубляется еще и тем, что Мадлен в своих снах и видениях как бы путешествует по истории Царской Семьи, воображая себя то Великой Княгиней, то Царицей — в разные времена, в разных веках, подходя к пределу трагического в сценах ареста и расстрела последней Царской Семьи, написанных с пугающе правдоподобным эффектом присутствия. Это придает роману острый привкус неординарной фантастики и тонкого психологизма, однако автор, возвращаясь все время к бульварной стезе, не уходит от изображения архетипа яркой, вызывающей женственности и сцен развернутой эротики, оставляющих роман в русле любовного.

Кроме того, в ткани романа продернута красная нить детектива, но он так искусно и тщательно завуалирован, что скорее носит мистико-образные черты. Все заговоры, погони и убийства в романе — это символ-знак. Все подчинено главному образу — сильной женщины, измерившей, как лот, и мелководье и дно жизни на Чужбине. Все, и ситуации и судьбы, крутится вокруг единственного образа Мадлен, обладающего невероятной притягательной силой, очарованием дерзости и непокорства и всепобеждающей властью красоты.

И здесь, читая роман, погружаясь в него, идя с его поверхности вглубь, в тайны художества, мы понимаем, что та Красота, что, по Достоевскому, была призвана «спасти мир», в двадцатом веке распахнула такие двери, о которых девятнадцатый даже не помышлял. Роман о девице Мадлен — роман конца века, fin de siecle, хотя бульварные романчики с подобными фабулами и коллизиями появлялись в изобилии на протяжении всего столетия в разных странах, не только в России.

В чем же его принадлежность концу века, эпохальность? Разве эпохальность может быть в бархотке, в оборке и рюшечке, в повторах любовных сцен, где снова, в тысячный раз, обнаженные груди, ноги, поцелуи, объятия et cetera?

Может. Сами того не сознавая, мы, русские, в литературе сейчас создали феномен Расцвета Бульварного Романа. Бульварные романы пишутся пачками, валятся из рога изобилия. Сломать сложившийся стереотип, с виду оставшись в его рамках, в его позолоченном, с виньетками, багете, — задача непростая. Ее, на мой взгляд, мог решить писатель, НЕ ЖИВУЩИЙ в России. Находящийся за ее пределами. Изгнанник, на своей шкуре испытавший все то, что испытала героиня романа. Ведь, вольно или невольно, но каждый художник рисует, пишет себя; писала себя, вне сомнения, и Елена Никольская, надевая маску красавицы Мадлен.

И Никольская, русская парижанка, сломала вышеназванный стереотип очень просто. Она вышла на стихию карнавала. Не просто вышла — вырвалась! Идея смешения верха и низа, явленная еще Бахтиным в его значимых для культуры знаменитых работах, стихия вселенского танца, великого Карнавала, то драматичного, то упоенно-радостного, то гротескного, то эротического, — танца как Мировой Константы, карнавала как Мирового Рефрена, — проходит в романе от первой страницы до последней.