Читаем Ночной карнавал полностью

Они выбежали на ночную Площадь Оперы. Сильный мороз грянул опять. Падал снег. Густой, бирюзовый, светящийся, летящий хлопьями, вихрящийся кружевными сахарными снежинками, сыплющийся бесконечно, как из небесного рога изобилия, белый — из черноты, сверкающий — из мрака, снег валился им на плечи, на брови и ресницы, ложился белыми орденами на грудь, усеивал розовые шаровары раджи новыми алмазами, а короткое платье Мадлен — тонкой вышивкой. В черном небе над крышами Пари горели, сквозь метельный туман, тусклые крупные, мерцающие звезды. Когда-нибудь мы уйдем к далеким звездам, Владимир. Я не боюсь, если с тобой.

Они поймали авто на площади.

— Я устала танцевать, родной, — шепнула Мадлен, прислонясь головой к Князю. — Я устала обманывать и прикидываться. Устала отрабатывать то, что мне принадлежит по праву.

— Но ты не устала жить, — сказал Князь и крепко обнял ее за голые плечи. — Где твоя шубка?

— Черт с ней, с шубкой. Ты моя шуба. Ты моя горностаевая мантия. Ты мое прибежище и оплот мой. Мне с тобой тепло. Горячо. Мне жарко в тебе. Я горю.

— И я.

Таксист без удивления покосился на них. Кого удивишь в ночном Пари безумными поцелуями.

ВИДЕНИЕ МАДЛЕН

Купель. Тяжелая, кованая из темной меди купель, полная холодной воды.

Вода блестит грязным лягушачьим изумрудом. Резкие стрелы, отливы, блики, как серебряные сабли, ходят по ней, рубят живую чернь. Это озеро. Озеро без дна. Неужели меня туда окунут?

Я стою в посконной рубахе до пят. В руке моей горящая свеча. Невидимый хор за мной поет, мыча, одну и ту же нескончаемую ноту. За моей спиной дышит толпа. За моей спиной стоит Царь. Я затылком вижу, как играют грубые, цветными булыжниками, каменья на его соболиной, кургузым шатром, Царской шапке. Шапку венчает малый крестик, как крест венчает живую Церковь. Это шапка старая. Шапка Великих Князей. Ее носят наши Цари. Ее носит нынешний Царь, мой отец.

Священник в тяжелой негнущейся ризе подходит ко мне. Какие толстые пальцы у тебя, батюшка. А пальцами теми ты в бабьи бешеные лона не лазал?.. не забирался ли в святая святых жизни… Или ты считаешь воистину, что жизнь — лишь во Кресте и на Кресте?..

— Смертию смерть поправ… жизнедавче… человеколюбче…

Меня сзади рука из толпы толкает в спину. Долго стою, инда примороженная. Пора бы уж и лоб перекрестить. Крещусь с натугой. Будто удилище из реки вытаскиваю.

— Честнейшую Херувим… и славнейшую без сравнения Серафим…

Серафима Шестикрылого, намалеванного Гришкой Богомазом, я видала нынче в соборе. Вон он, летит надо мной. Тщусь понять — ведь Гришка, стервец, сам себя намалевал. Черные липкие пряди волос по щекам, по шее, по лицу. Глаза, как у дохлой тарашки, вытаращенные. Руки крючьями, воздетые к звездам, ноги тощие, навроде кочерег. А звезды под куполом — что твои маки. Красные. Кровавые. Есть и золотые. На синем поле. Краскою свежей пряно пахнет, ровно толченым перцем заморским. Гришка Богомаз на меня посягал. Правда, лишь глазами. Ручонки-то он попробуй сунь. Царские приспешники секирами мгновенно взмахнут. Не успеешь опомниться.