Читаем Ночной дозор полностью

Арман распорядился принести два кофе и сел за стол:

— Кажется, вы с удовольствием вернулись бы в Амстердам.

— Последние четыре месяца я был в постоянном напряжении, но нисколько не жалею об этом.

— Охотно верю. Ведь далеко не каждый день выпадает случай нянчить роту капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рюйтенбурха.

Как и многие его коллеги, Арман, говоря о картине, не употреблял общепринятого, но неверного ее названия «Ночной дозор». Заблуждение возникло в начале девятнадцатого века; краски картины к этому времени настолько потемнели, что историки и искусствоведы искренне были уверены в том, что художник изобразил ночную сцену. Только в 1947 году, когда картина была отреставрирована, стал ясен замысел Рембрандта. Действие картины разворачивалось днем, однако, к великому огорчению специалистов, таких, как Арман, название «Ночной дозор» так и осталось.

В комнату внесли мольберт, и один из служащих спросил Армана, устанавливать ли на него картину.

Арман вскочил на ноги:

— Да, поставьте ее на мольберт. Я быстро осмотрю ее, и после этого можно будет отнести ее в зал.

— Не понимаю, зачем ее осматривать? — спросил Ван Дехн, как только служащий вышел из комнаты. — Вы ставите под сомнение ее подлинность?

— В Мет эта процедура является обязательной для всех экспонатов.

Арман оторвался от картины и взглянул на Ван Дехна:

— Это формальная причина. А неформальная — я ждал этой минуты сорок лет: На мой взгляд, это величайшее творение Рембрандта, и вот теперь она здесь, в моем кабинете. Рядом с ним я чувствую себя таким ничтожным! Разумеется, я не ставлю под сомнение подлинность картины, но вы, надеюсь, позволите мне насладиться ею, так сказать, приватно у себя в кабинете? Давайте откроем ее, воспользуемся такой редчайшей возможностью.

— Конечно, конечно, — с улыбкой ответил Ван Дехн. — Прошу вас.

Рота капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рюйтенбурха была организована в декабре 1640 года состоятельным и честолюбивым Коком. Стрелки жили на той же улице, что и Рембрандт. Они заинтересовали художника, и он посвятил им картину, которая была закончена в июне 1642 года, когда умерла его возлюбленная Саския, спутница его жизни на протяжении восьми лет. Ему тогда было тридцать семь. Картина с Коком и ван Рюйтенбурхом на первом плане освещена невидимыми, но сверкающими лучами света. Вооруженные копьями и мушкетами, стрелки выходят из-под массивной арки; за ними тянутся длинные тени.

Рембрандт мастерски создал ощущение движения, используя свет и тени, что и сделало картину ярчайшим образцом распределения светотени в стиле барокко, когда-либо виденным Арманом. Если у картины и был недостаток, и Арман охотно признавал его, то это была девушка в белом, слева от Кока. Если отвлечься от символического значения клешни Кловеньера, которая свешивалась у нее с талии, она просто не вписывалась в группу вооруженных мушкетеров. Но даже и она не умаляла величия картины. Он десятки раз видел эту картину в Рейксмюсеум, и каждый раз мушкетеры, полные гордости и достоинства, приводили его в трепет, начиная с высокого статного знаменосца, держащего перед собой зелено-золотой флаг, и заканчивая маленьким, с выразительным лицом барабанщиком в правой части картины. Каждый строго выполнял свою, отведенную ему роль.

Арман перевел взгляд на барабанщика. Что-то его смущало в нем, он ощущал это краешком сознания, но будь он проклят, если он знал, что это такое. Арман взглянул на коричневую дворняжку у ног барабанщика, затем на жестикулирующую фигуру позади него, и снова его глаза вернулись к барабанщику. Наконец он понял, в чем дело. Дело было не в барабанщике, а в барабане. Насколько он помнил, в центре барабана должно было быть черное пятно, на картине оно было красным.

Ван Дехн заметил ужас, появившийся вдруг на лице Армана, но, когда он попытался заговорить с ним, движением руки Арман остановил его. Арман не сводил глаз с пятна. На него навалилась волна сомнений. Неужели все эти годы он ошибался, считая пятно черным.

— Что-нибудь не так? — спросил Ван Дехн, раздраженный затянувшимся молчанием.

— Отвернитесь, — резко сказал Арман.

— Что?

— Встаньте спиной к картине.

Ван Дехн пожал плечами, но отвернулся.

— Какого цвета пятно на барабане? — спросил Арман.

— Послушайте, это же...

— Я спрашиваю, какого оно цвета? — настаивал Арман.

— По-моему, черного, — ответил Ван Дехн, его смятение ушло от внимания Армана.

— Странно, что мы считаем это само собой разумеющимся. Я, к примеру, вырос у моря. К десяти годам я воспринимал его как само собой разумеющуюся данность. Вы работаете среди величайших шедевров мирового искусства и также воспринимаете их как само собой разумеющиеся. Люди могут назвать это кощунством.

Арман снял с полки одну из книг, посмотрел оглавление и открыл нужную страницу.

— Я тоже считал его черным. И мы оба были правы.

Он щелкнул по иллюстрации в книге.

— Но на картине пятно на барабане не черное, а красное!

— Оно не красное, — заявил Ван Дехн, приглядываясь к пятну под разными углами.