Читаем Ночи в цирке полностью

Господи, какие невыразимые приступы скуки я пережила на Великой Сибирской железной дороге!

Дело не в том, что мягкий вагон так уж плох, если не вызывает истерической дрожи само путешествие по дикой пустыне сквозь этот первобытный мир в купе, стилизованном под ампир, отделанном белой полировкой, со множеством зеркал, которых хватило бы на передвижной бордель.

Ненавижу.

Мы не имеем права быть здесь, в этом уютном спокойствии, со своими жирными задами, втиснутыми в прямой путь, с которого мы никогда не свернем, как канатоходцы, пересекающие в полусне невообразимую пропасть в пятизвездочном комфорте, в самом сердце зимы и этой неприветливой местности.

– Чувствуешь себя птицей в золоченой клетке? – спросила Лиззи, заметив тревогу своей приемной дочери. – А как бы ты предпочла путешествовать?

У Феверс не нашлось, что ответить на этот укол. Пружины звякнули, когда она переменила положение, притянув свои пухлые ляжки к груди, угрюмо взгромоздив на колени подбородок и обхватив бедра мускулистыми руками. Сколько мы уже скрипим по этому лимбу?[94] Неделю? Две? Месяц? Год?

Принцесса наконец разобралась с органом и выдала на нем фугу Баха, от которой тигры притихли. Мир тем временем отворачивался от солнца навстречу ночи, зиме и новому столетию. – Подумай о своем банковском счете, дорогуша, – насмешливо посоветовала Лиззи своему приемышу. – Ты и сама знаешь, как это помогает приободриться.

Сидя в нижней юбке, без чулок и корсета, Феверс порылась у Лиззи в чемодане, нашла маникюрные ножницы и от нечего делать начала стричь ногти на ногах. Зрелище она являла собой крайне запущенное, с темной полоской отросших на корнях нечесаных волос, смешивающихся с растрепанными, запыленными перьями. Неволя была ей не к лицу.

Она стригла ногти, как вдруг поезд без всякой причины остановился, а она без всякой причины расплакалась.

Откуда мне знать, почему я расклеилась? Я не плакала со дня смерти Нельсон. Но воспоминание о ее похоронах только подлило масла в огонь, как будто вся доселе испытываемая мной неописуемая боль, боль одиночества, состояния брошенности в этом мире, вполне обходящемся и без нас, как будто мое внезапное и беспричинное отчаяние зациклилось на конкретном горе и запечатлелось в нем на всю оставшуюся жизнь.

– Поплачь, – сказала Лиззи, и по ноткам в ее голосе приемная дочь поняла, что на ее товарку снизошел приступ ясновидения. – Плачь, пока плачется! Не уверена, что у тебя найдется время поплакать потом.

Поезд снова тронулся так же необъяснимо, как и остановился. В жестком вагоне под лиловой завесой табачного дыма клоуны играли в карты или спали. На всех напала вдруг тяжелая сонливость, и, казалось, они давно уже пребывали в состоянии тупой прострации – «здесь» и «не здесь» одновременно. Периодически кто-нибудь напоминал, что без Буффо им придется самостоятельно сочинять и репетировать новые репризы. «Время еще есть», – следовал ответ. Но шли дни, а они только и делали, что тасовали карты. Ритмичное покачивание поезда убаюкивало, приводило в состояние пассивной покорности, в котором, нисколько в это не веря, они ждали воскресения своего Христа.

Новые репризы не нужны, нет, не нужны. Передай, пожалуйста, бутылку, сдавай карты. Он вернется. Или… мы вернемся к нему.

Впрочем, Полковник как ни в чем ни бывало семенил по проходам с энтузиазмом первопроходца ярко выделяясь на фоне остальных своими брюками в полоску и жилеткой со звездами – это называлось «популяризацией флага». Он захватил с собой внушительный запас бурбона и научил повара вагон-ресторана готовить сносный джулеп используя для этого листья мяты, горшок которой он предусмотрительно закупил у какого-то петербургского садовода.

Вскоре Полковник приобрел репутацию «оригинала». Довольно часто он вместе со своей свинкой навещал машиниста, и тот, отдыхая с прилипшей к нижней губе папироской, позволял Полковнику поиграть с рычагами управления. Но больше всего Полковнику нравилось навещать слонов, кормить их булками, которые он корзинами закупал на остановках у стоящих на железнодорожной насыпи крестьянок в платках, и размышлять над поразительным явлением: он, простой малый из Кентукки, обскакал самого Ганнибала, карфагенянина, классического героя древности: Ганнибал перевел своих гигантов через Альпы, а он своих – через Урал!