Читаем Ночь роя полностью

Прежде чем они добрались до острова Мерелдин и поместья Роуза, Теймат сообщил им всем о том, как сложится их будущее. Йелинда должна была предстать перед миром как его жена, хотя у него не было намерения на самом деле жениться на ней или каким-либо иным образом наделять ее подобием прав; младшие сестры отныне были просто кузинами, которых он взял в свой дом из милосердия. Они никогда не должны были покидать поместье и разговаривать ни с кем, кроме крестьян, которые в нем работали; они должны были родить ему сыновей, по одному на каждую, и избавить его даже от вида любой девочки, которая могла родиться в этом доме. Во время его отсутствия они должны посвящать себя молитве, а позже воспитанию его детей. Он не потерпит шума, лени, неприятных запахов, уныния, смеха, слез, присутствия кошек или несовершенных манер за столом. Он пообещал продать их по отдельности «в семьи, которые заставят вас ценить то, что вы потеряли», если они ему не понравятся.

По прибытии он показал им заросшее сорняками место за садовой стеной. Это было место, где его собственный отец похоронил тела двух рабынь.

— Они пытались бежать, — сказал Теймат. — Очень глупо, на таком маленьком острове.

На острове Мерелдин проживало около восьми тысяч человек, и большинство из них, по-видимому, были должны Теймату Роузу, включая имперского губернатора и монахов-темпларов. Его поместье занимало четверть острова; его торговая сеть простиралась по всему Узкому Морю. Те, кто не боялся его, находили его полезным. Сестрам просто не было к кому обратиться.

С годами он не смягчился. Однажды он избил Йелинду за то, что она поставила его вечерний ром на стол без подставки. После рождения Нилуса мужчина счел пищевые привычки ребенка отвратительными, заявив, что он неправильно пережевывает пищу. Но чем больше Нилус пытался сосредоточиться на задаче, тем меньше ему удавалось угодить отцу, которого приводило в ярость испуганное выражение лица мальчика и его флегматичное, испуганное жевание.

Однажды утром, когда его сыну было четыре года, капитан положил на блюдо перед Нилусом сырой каучук из хила-дерева размером с кулак и велел ему положить его в рот. Мальчик повиновался, хотя и с некоторым трудом. Каучук был едким и обжег ему десны.

— Теперь, — сказал капитан, — ты можешь практиковаться в жевании сколько душе угодно. Но для тебя, Нилус, все закончится очень плохо, если ты будешь пускать слюни или плеваться до того, как я позволю тебе перестать.

Он подчеркнул это, положив на стол молоток-гвоздодер. Нилус начал жевать и сразу же обнаружил, что неприятный привкус в основном скрывается под поверхностью каучука; очень скоро его рот загорелся. Его отец сидел в дальнем конце стола, составляя свои еженедельные отчеты. Чем сильнее Нилус откусывал, тем тверже становился каучук, но стоило ему на мгновение перестать жевать, как отец поднимал на него горящие глаза. Нилус знал, что плач повлечет за собой большее наказание, чем слюнотечение или плевок, и поэтому он жевал и глотал, когда больше не мог этого избегать, и сидел очень прямо на своем стуле.

Когда сестры заметили страдания мальчика, Теймат приказал им всем идти на кухню на открытом воздухе, куда их обычно изгоняли, когда он не хотел их видеть. Через двадцать минут у мальчика начал болеть живот, а его мысли стали дикими и путаными. Через шестьдесят у него так сильно разболелась челюсть, что он попытался отвлечься, вонзив вилку в ногу. Через некоторое время после этого он начал бороться с рвотой. Именно тогда во взгляде его отца начал проявляться некоторый интерес. Наконец Теймат отложил карандаш, поднял молоток и подошел ближе. Он наблюдал, как Нилус начал задыхаться, и поднял молоток, когда показалось, что тот вот-вот выплюнет. Нилус не сплюнул, попытался проглотить всю резиновую массу целиком, но потерпел неудачу. Он упал на землю, мир вокруг него потемнел, и тогда его отец взял другую вилку и вытащил липкую массу у него из горла.

— Отныне ты будешь придерживаться надлежащего этикета, — сказал капитан, вытер руки льняной салфеткой и ушел.