Читаем Ночь полководца полностью

Состояние, в котором находился командующий, отличалось прежде всего полной сосредоточенностью. Рябинин не замечал теперь ничего, что не имело касательства к главному предмету его деятельности. Комната, в которой он лежал, телефоны, попискивавшие возле койки, люди, появлявшиеся и исчезавшие по получении приказа, отпечатывались в его сознании лишь в пределах их деловой необходимости". А собственная рана, обрекшая генерала на неподвижность, поместилась где-то в одном ряду с другими условиями боевой обстановки, в которых надо было сражаться. Сосредоточенность Рябинина являлась, по существу, высшим выражением его энергии, возраставшей в трудных обстоятельствах, подобно тому как пар под давлением увеличивается в силе. Наружно генерал казался очень спокойным, но это было не так, потому что абсолютная поглощенность чем-либо только внешне похожа на покой. Впрочем, он и не волновался в обычном смысле, - ибо люди нервничают только в тех случаях, когда сомневаются в правильности своего поведения. Как бы тяжела ни была ситуация сама по себе, их тревога в большей степени проистекает из неуверенности либо из предположения допущенной ранее ошибки. Вот почему в опасных положениях люди так часто раскаиваются... Но Рябинин не колебался, действуя каждую минуту так, как подсказывало отчетливое, обострившееся понимание происходившего.

Только что генерал простился с обоими комдивами - Богдановым и Семененко: сейчас он диктовал адъютанту приказ по артиллерии. Начальник оперативного отдела, молодой еще полковник с глазами навыкате, отчего они всегда казались удивленными, принимал по телефону донесение воздушной разведки. В маленькой комнатке флигеля, где жил, вероятно, директор школы, не прекращалась работа. Иногда командарм откидывался на подушку, отдыхая несколько секунд, и вновь приподнимался... В положенное время ему принесли обед, и он поел без аппетита, не заметив того, что было подано. Так в течение нескольких часов он принимал офицеров, отдавал приказы, говорил по телефону и лишь к вечеру разрешил себе немного подремать.

Уже зажгли лампы, когда к койке Рябинина подошли командир медсанбата и главный хирург.

Луконин справился о здоровье генерала и попросил позволения перенести его в операционную, чтобы там сменить повязку. Рябинин ответил не сразу, предварительно прислушавшись к себе, как бы желая удостовериться в необходимости снова лечь на стол. И внезапная боязнь чего-то еще не известного предостерегла его, - смутная, похожая на предчувствие, она в первый раз заставила его испугаться своей раны.

- Чего там перевязывать? Все уже сделали, кажется... - грубо проговорил он.

Хирург потребовал, однако, чтобы ему позволили осмотреть рану, и его настойчивость усилила, неясные опасения командарма. Он без ущерба для дела мог, конечно, показаться врачу, - это отняло бы не так уж много времени... Но страх перед тем, что способно было теперь помешать ему, заставил Рябинина схитрить.

- Попоздней давайте... Сейчас никак нельзя, - сказал он. - А через полчасика приходите.

Когда врачи ушли, командарм категорически приказал не впускать их больше к себе. Вскоре в медсанбате появились армейский хирург и начальник санчасти армии, но Рябинин их не принял.

11

Кулагин был невысокого мнения о человечестве, поэтому он не мог предположить, что Уланов добровольно вернулся в обреченный батальон.

- А, москвич! - завидев Николая, сказал солдат. - Что ж так оплошал?

- Здравствуйте! - закричал тот. - Насилу проскочили к вам... - Николай был очень доволен, добравшись, наконец, до своей части, путь к которой оказался таким трудным. - По пояс в воде шли, - добавил он, улыбаясь знакомым лицам.

- Торопились? - спросил Кулагин и подмигнул бойцам, толпившимся вокруг.

Люди после двухсуточного непрерывного боя выглядели осунувшимися, похудевшими. Иные казались оглушенными, - они были тихи и сосредоточенны; другие порывисто двигались, вздрагивая и ругаясь при каждом шуме.

- Ну да, торопились... - простодушно ответил юноша. - Вода все время прибывает. Лес внизу на метр залило...

Он и Рябышев были мокры до пояса. Николай отжимал отяжелевшие полы шинели.

- Вот несчастье... - сказал Кулагин. - Часок бы еще проволынились в тылу, там бы и заночевали. - Он легонько толкнул Уланова в грудь и коротко, невесело засмеялся.

- Конечно. Теперь только на лодках можно... - согласился Николай. - Где комиссар? Приказ у меня к нему...

Кто-то вызвался проводить Уланова, и он торопливо пошел, стуча палкой по настилу. Впрочем, он не расставался с нею теперь лишь из предосторожности, так как снова не хромал.

- Артист! - произнес Кулагин и выругался, потому что не терпел лицемерия. А чем, как не притворством и желанием казаться лучше других, можно было объяснить поведение этого молодого бойца?