Читаем Ночь оракула полностью

Атланта, Баффало, Цинциннати, Чикаго, Детройт, Хьюстон, Канзас-Сити, Лос-Анджелес, Майами, Миннеаполис, пять районов Нью-Йорка, Филадельфия, Сент-Луис, Сан-Франциско, Сиэтл — все американские мегаполисы, а также десятки маленьких городов, захолустные графства Алабамы, пригороды Коннектикута и мелкие административные единицы штата Мэн. Впрочем, Америкой не ограничивается. Из двадцати четырех до отказа забитых стеллажей четыре посвящены иностранным государствам — от Канады и Мексики до Западной Европы: Лондон, Мадрид, Стокгольм, Париж, Мюнхен, Прага, Будапешт. При том что эти архивы не столь подробны, Ник с удивлением обнаруживает варшавский телефонный справочник за 1937–1938 год: «Spis Abonentуw Warszawskiej Sieci Telefonуw». Поборов искушение взять книгу в руки, Ник думает про себя, что из множества евреев, чьи номера наверняка здесь указаны, большинство погибло еще до того, как Эд Виктори начал собирать свою необычную коллекцию.

Обзорная экскурсия продолжается не больше пятнадцати минут, и Эд с ухмылочкой следует по пятам за Боуэном, явно наслаждаясь его замешательством:

Заинтригованы? Гадаете, что бы все это значило?

Можно сказать и так.

Есть какие-то мысли по этому поводу?

Даже не знаю. Почему-то мне кажется, что для вас это не просто игра. Вы не похожи на человека, который коллекционирует ради самого процесса. Пробки от бутылок, сигаретные пачки, пепельницы из гостиниц, стеклянные слоники. Какую только ерунду люди не собирают! Но для вас эти справочники не ерунда. Они что-то для вас значат.

В этой комнате собран целый мир, по крайней мере его часть. Живые и мертвые. Отдел по сохранению исторических памятников — это и дом прошлого, и храм настоящего. Соединив их под одной крышей, я доказываю, прежде всего самому себе, что человеческий род продолжается.

Я не совсем понимаю.

Вы, человек, в которого ударила молния, поймете меня скорее, чем кто-то другой. Я побывал в кромешном аду, я видел конец света. После такого путешествия ты — живой труп.

Когда это случилось?

В апреле сорок пятого. Мой отряд освобождал Дахау. Тридцать тысяч полуживых скелетов. Вы представляете это себе по фотографиям, а я видел своими глазами. Надо было быть там, чувствовать этот запах, трогать все это руками. Чтобы в который раз себя спросить: как одни могли сотворить такое с другими? Причем с чистой совестью. В тот момент род людской пресекся, господин хороший. Бог отвернулся от человека раз и навсегда. И я был этому свидетель.

И долго вы там пробыли?

Два месяца. Я был поваром. В мои обязанности входило кормить этих доходяг. Вы наверняка читали, что многие ели и не могли остановиться. Еда стала их навязчивой идеей. Они ели и умирали от заворота кишок. Пачками. На второй день ко мне подошла женщина с младенцем на руках. Я сразу понял, что она сумасшедшая, ее глаза беспрерывно бегали. Она была до того исхудавшая, что лишь чудом держалась на ногах. Для себя она ничего не попросила, только молока для ребенка. Она передала его мне, и только тут я увидел, что он мертвый. Давно уже мертвый. Его сморщенное личико было чернее моего, а тело ничего не весило, кожа да косточки. Мать продолжала твердить свое, тогда я вылил немного молока на окоченевшие губы. А что еще мне оставалось? И после того как я это сделал, она забрала у меня младенца, такая радостная, что даже начала тихонько напевать или, скорее, мурлыкать себе под нос в полном упоении. Кажется, я никогда не видел более счастливого человека, чем она, баюкавшая на руках мертвого ребеночка, которого наконец-то накормили. Я молча глядел ей вслед. Она прошла каких-нибудь пять метров, вдруг колени у нее подогнулись, и, прежде чем я успел подхватить ее, она рухнула замертво. Это меня доконало. Я понял, надо что-то делать. Нельзя вернуться домой с таким видом, будто ничего не произошло. Я должен был как-то зафиксировать весь этот запредельный ужас, чтобы потом мысленно к нему возвращаться, день за днем, до гробовой доски…