Читаем Ночь империи полностью

В глубине садов была не только парочка беседок, в которые с разной периодичностью наведывались то Владыки, то их ближайшие сподвижники в поисках отдыха. Там же, как доверительным шёпотом сообщил мальчишке Жестокий Владыка, был источник, исполнявший желания. В то время сказки нравились Самаэлю больше той чепухи, которой его пытался пичкать отец, а потому позже от источника Джанмарии пришлось его оттаскивать. Теперь, в те редкие случаи, когда ему случалось оказаться во дворце в смятении, Самаэль старался добраться до места из детства.

Это был скорее пруд, чем источник, не отличавшийся особо крупными размерами. В его центре расположился островок, к которому, несмотря на видимую мелкость, не так-то просто было добраться. Первый раз сунувшись туда в детстве, Самаэль промок до нитки, но давно уже вырос, а потому теперь вымокал в худшем случае по пояс, при этом неизменно сохраняя в сухости сапоги. Снял их и в этот раз, после на вытянутой вверх руке перенося на островок суши и кидая в тень единственного на весь пятачок земли дерева – амарантовой саликсы. Державшаяся на слегка изогнутом вправо стволе, она раскинула свои длинные гибкие ветви с кучно посаженными яркими листьями, и предлагала любому желающему укрытие лучшее, чем любая беседка.

Сдвинув, чтобы пройти, хлёсткие, норовившие запутаться в волосах веточки, Самаэль пробрался ближе к корням и сел там, первые пару минут просто молча наблюдая за слегка разгоняемой ветром водой. Казалось, затихали в этом месте даже птицы. На самом деле их в этой части садов было просто чуть меньше, чем в основной.

Удивительно, сколько таких тайных частей было в этих зарослях – то беседки, то пруды, то, глядишь, и старые сокровищницы. Те, кто почитал власть и прислуживание ей величайшим благом с возможностью получить побольше денег, редко искали что-то в глубине. Им было достаточно посидеть с правителем в главной беседке, располагавшейся на виду, да погулять по выложенным ровными камнями дорожкам. Не все Великие генералы пошли бы по едва заметной в траве тропке мочить ноги в каком-то пруду, хотя военным должно было быть без разницы на такие мелочи после недель и месяцев в грязи, снегу или где похуже.

«Тебе две тысячи лет, старая ты развалина,– мелькнула в голове мысль,– живёшь третью жизнь, и вдруг решил беспокоиться о том, кто и почему убил твоих родителей? Где ты был предыдущие два раза?»

Было бы проще, имей он возможность проконсультироваться с другими представителями своего вида, но так уж вышло, что нация суламаррэ дружно вымерла в конце Второй Эпохи. Не полностью, иначе Самаэль не срывался бы на разговоры сам с собой, сидя на островке посреди пруда во дворце Владыки Эрейи.

В начале Третьей Эпохи, шедшей и поныне, чистокровных суламаррэ насчитывалось порядка пяти тысяч. Казалось бы, достаточное количество, чтобы выжить и вернуть себе былое величие, разросшись. Однако, в их традициях была тяга к сохранению чистокровности, что привело к бракам исключительно внутри этих пяти тысяч. За два века осталось две с половиной тысячи, а дети рождались либо с жуткими отклонениями, либо мёртвыми. Постепенно это, а так же святая вера некоторых народов, что сердце суламаррэ сделает съевшего его всесильным, поспособствовали вырождению. Чуть меньше, чем две тысячи лет назад, умерла последняя, каким-то чудом прожившая достаточно долго и каким-то чудом сумевшая дать рождение чистокровному ребёнку.

Преимуществом чистокровок перед любой нацией было то, что они, умирая, не прекращали своё существование, в последующем цикле, если и появляясь вновь на земле, то без памяти о себе прошлом, а шли дальше. Самаэлю нынешнему было всего шестьсот лет, но это не мешало ему до сих пор неплохо помнить имена и внешность своих родных и друзей из предыдущего «захода». Постоянное кровосмешение было тем, что значительно подорвало эту способность – начали происходить вещи, которые мало кто мог объяснить.

Несмотря на то, что в целом не имел никаких особых отклонений, Самаэль знал, что одна вещь в нём была неправильной: сколько бы циклов не прошло, он всегда рождался с одной и той же внешностью, а за счёт остававшихся воспоминаний о себе прошлом выходило, что уже две тысячи лет по миру Каэрлие радостно шагал стандартный, принятый за норму сам для себя, один и тот же во всём суламаррэ.

Забавно, хотя делиться этой шуткой он ни с кем не планировал.

Цикличность жизни, когда, умирая, ты знал, что в скором времени вновь родишься и будешь помнить все о себе прошлом, накладывала отпечаток в виде достаточно скудной эмоциональности. К потерям близких и родных привыкал, многие вещи, в первый раз казавшиеся восхитительными, на сотый раз уже не впечатляли совсем. Забывать тоже начинал, когда воспоминаний становилось слишком много, и разум начинал отбрасывать слишком давнее. Он помнил имена первых родителей, но вот описать внешность уже смог бы с трудом. Из-за этого возникало ощущение, будто он был реликтом, и в какой-то степени это было правдой.