Читаем Нью-Йорк полностью

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Вандербилты воздвигли свои внушительные особняки на Пятой, в районе Пятидесятых улиц. После этого люди принялись застраивать северные участки. На Шестидесятых и Семидесятых улицах, на Мэдисон и Пятой авеню выросли дворцы, построенные во всех мыслимых стилях такими архитекторами, как Каррере и Гастингс, Ричард Моррис Хант, Кимбалл и Томпсон. Французские шато, дворцы в стиле Ренессанса, подобия величайших творений старой Европы, были похищены и воспроизведены с таким блеском, что их владельцы могли взирать на Центральный парк, как принцы из купеческого сословия, кем они, собственно, и являлись.

Мастеры не могли позволить себе такой дворец. Правда, могли жить поблизости. Но стали бы?

Дж. П. Морган не жил там. Особняк Пирпонта Моргана находился на восточной стороне Мэдисон, где Тридцать шестая улица. Мистер Морган открыто выразил свое мнение, сказав, что некоторые особняки на Пятой авеню – образчики вульгарности и уродства. И невозможно было отрицать его правоту. Большинство этих особняков строились «новыми деньгами». Поистине, очень новыми. Хотя огромное состояние Моргана обеспечил его отец Джуниус, оно во всем своем блеске явилось из банковской системы Лондона. Вдобавок Морганы отлично преуспевали в Коннектикуте еще с XVII века. В сравнении со всеми, за исключением старейших голландских фамилий, они воплощали «старые деньги».

В том-то и дело.

Роуз всегда была благодарна свекру за имена, которые он выбрал для сына. Тот факт, что это явилось случайностью, так как жене Тома взбрело почему-то в голову назвать сына Верноном, а Тому оно не понравилось и он предпочел взамен старое родовое имя Вандейк, не имел значения. Имело значение лишь то, что Роуз могла с полным правом именоваться миссис Уильям Вандейк Мастер и, поступая так, заявлять, что ее муж крепок не только деньгами англосаксонских протестантов, но и голландскими предками времен Стайвесанта и более ранних.

Богатство Мастеров было скромным, но деньги – старыми. Это что-нибудь да значило, коль скоро семейство могло позволить себя оставаться в свете.

А потому в этот день ей пришлось обдумывать, как сохранить зыбкое равновесие. Насколько близко ей можно – должно – жить от этих выспренних дворцов, по которым втайне томилось ее сердце? И как долго соблюдать степенную отчужденность? Если сыграть правильно, она добьется идеального результата: новоявленные принцы пригласят ее в свои хоромы и будут гадать, придет ли она.

Жемчужное колье ей подарил Уильям на третью годовщину свадьбы. Оно в точности повторяло колье принцессы Уэльской Александры, которое всегда фигурировало на светских фотографиях из Лондона и значило для Роуз больше, чем все ее прочие драгоценности, вместе взятые. Она поиграла им, витая мыслями на Пятой и Мэдисон-авеню, улица за улицей; припоминая жильцов всех тамошних кварталов и прикидывая, что брать, если она найдет там безукоризненную светскую площадку – дом или участок под застройку.

– Смотри, Тото! – показала Анна. Капитанский мостик мешал рассмотреть огромный монумент, но пассажиры столпились у левого борта, откуда его приближение было видно лучше. – Статуя Свободы!

Протискиваться к лееру было незачем. Огромная статуя нависла над ними. Казалось, ее поднятая рука, сжимавшая факел, касалась небес. Сальваторе молча уставился вверх. Вот она, Америка.

Сальваторе мало что знал про Америку. Ему было известно, что она велика, а люди говорят на английском, из которого дядя Луиджи помнил несколько слов, и если работать в Америке, то тебе дадут доллары для отправки на родину. Он никогда не слышал об англосаксонских пуританах и голландских колонистах, равно как и о богобоязненных фермерах Новой Англии. В его семье никогда не говорили ни о «Бостонском чаепитии», ни о Бене Франклине, ни даже о Джордже Вашингтоне. Взирая на Статую Свободы, не мог он и вывести из нее существование соответствующих христианских и демократических традиций.

Но инстинктивно он, будучи уроженцем Средиземноморья, понял, что видит.

Мощь. Колоссальное светло-зеленое языческое божество возвышалось над водами, стоя на огромном пьедестале. На высоте сотен футов из-под громадного венца смотрело бесстрастное героическое лицо, проникнутое олимпийским спокойствием; взгляд статуи упирался в ясное синее небо, а поднятая рука возглашала одно: Победа. Малыш почувствовал, что если статуя и приветствует его, то не сама, а от лица империи, подобной империи его предков. Озадачило только одно.

– Это мужчина или женщина? – шепнул он Анне.

Она тоже смотрела не понимая. Огромный лик, казалось, принадлежал мужскому божеству, но массивная хламида, ниспадавшая донизу, намекала на величественную римскую матрону. Анна дернула за рукав дядю Луиджи, задав ему тот же вопрос.

– Это женщина, – сказал дядя Луиджи. – Американцам ее подарили французы.